По закону подлости это был понедельник.

Понедельник от субботы отделяют четыре дня — самые долгие вторник, среда, четверг и пятница в жизни Алека. От сладко-тоскливого прощания на автобусной остановке до запланированного приветствия в клубе на Мэйхэм примерно сто двадцать один бесконечный, бесполезно проведенный час. Впервые время само по себе кажется причиной непрекращающегося недомогания, от незнакомого ожидания он становится бестолково мающийся, почти полубольной, по нарастающей лишается внутреннего спокойствия и внешнего тоже — нетерпеливо подергивает ногой, будто торопится уйти ( ему в основном никуда не надо ), занимает мелочами неугомонные пальцы ( они требуют прикосновений к теплой коже, хотят сцепиться в замки со второй парой рук ).

Вьющиеся красной нитью мысли не способствуют концентрации, никак не реализованные намерения сплетаются в здоровенный клубок, и тот мягко катается внутри головы из стороны в сторону. Алек думает в стены, в потолки, смотря себе под неторопливо шагающие ноги, сквозь сжигающие минуты приложения в айфоне и светящийся в темноте комнаты ноутбук — провисает в пространстве, воспринимает информацию только со второго, третьего, иногда четвертого раза. В глазах у него младенческая муть, на лице отпечаток слабоумия, как бывает у людей сонных или глубоко провалившихся в собственные недра — только махнуть рукой и оставить в покое до лучших, осознанных времен.

К такому мозг тоже адаптируется.

Наверное.

Он, не вникая в звучащие фоном беседы семьи или друзей, внимательно пролистывает список запросов на переписку в инсте — возможно, впервые за все время с тех пор, как цифра подписчиков перевалила за сотни, теперь уже тысячи. Ауки мог бы попытаться выйти на контакт, в отличие от Алека, он точно знает, как найтись. Это было бы добросердечно и гуманно, тогда бы они, вероятно, торчали в телефонах на разных концах относительно небольшого города, и этого бы хватило, чтобы ослабить воздействие, это безостановочное чувствование чего-то. Как компресс — прохладное к горячему — успокоить, умиротворить и утешить.

Но Ауки ничего не делает с ситуацией, и Алек решает, что он — задира
( в какой-то ласковой, снисходительной, немного очарованной интонации ).

Понедельник случается с ним во вторник, в среду, в четверг и в пятницу тоже. Нелепо одержимый мозг тоскует по ушедшему дню как по отнятой конечности, выкручивая восприятие собственных воспоминаний на максимум. Стройный видеоряд на повторе — яркий до сохранившихся запахов, звуков и прикосновений. Чужим событиям не находится пространства — почти жаль, было бы неплохо отвлечься, взять паузу. Ожидание превращается в непроницаемый заслон, он неуязвим для потрясений, ни для кого по-настоящему и всерьез не доступен.

Алек носит предвкушение как костюм — тесно обтягивающий второй кожей, в таком тепло, даже если снаружи воет ветер ( в среду погода буйствует, но к пятнице снова показывается праздничное летнее солнце ). Он весь равномерно разогрет — комфортно, без влажной лихорадки. За десятки долгих-долгих часов Алек ни разу не усомняется в том, что Ауки окажется там, где было обещано, и в том, что обрадуется встрече, тоже. Предощущение держит за загривок острыми собачьими зубами, пуская щекотные мурашки вдоль позвоночника, правя осанку и приводя тело в тонус. За четыре дня у него вырабатывается ненависть к приставке «пред-», хочется оставить только

вкушение и ощущение.

В клубе низкий потолок, стены темные, завешанные постерами. Прожектора режут тьму полосами, подсвечивая случайные детали, силуэты и лица на доли секунды. Людей у бара больше, чем у сцены: новичкам никакого оживленного рева толпы и повышенного ажиотажа не положено, только искренняя поддержка пришедших ради них друзей с бонусом в виде любопытствующих ( или просто уже пьяных энтузиастов ). Алек идет сразу к сцене — присоединиться к массовке для незнакомых ребят из солидарности, заодно занять себе место справа, ровно напротив незнакомого басиста. Вряд ли выступающие будут меняться позициями по ходу концерта. Ash Between Teeth в расписании вторые.

Дробящиеся, отраженные звуки то набирают силу, то затухают. Четыре неразличимых трека пролетают мимо сознания, как не было. Предвкушение закрывает ему уши, пропуская лишь фоновый шум, предощущение размывает зрение — все как будто вытеснено из внимания, как в понедельник, и существует только издалека. В короткой паузе между коллективами сердце Алека заходится так, будто собирается выдраться наружу, до безобразного разворотив грудную клетку. Йеппе на плече мнет, выпуская когти, ткань кофты. Мурлыканье не слышно, но, как и всегда, ощутимо где-то внутри.

Они оба, очевидно, повредились рассудком, но романтически.

Романтика многое оправдывает.

Сцена любит Ауки, он создан, чтобы выступать, — первая оформленная мысль. Если щенка и донимала предконцертная дрожь, этот утомительный мандраж, от которого нехорошо перехватывает дыхание, крутит в животе и руки сотрясает тремор, то перед выходом он по-собачьи отряхнулся и ничего лишнего с собой не принес. Только спокойную уверенность и чистые, отработанные без натуги риффы. Сердце Алека смягчается от причудливой смеси восхищения и смешной гордости. Он приветственно кивает, когда встречается взглядами со знакомо улыбающимся Ауки, и прикусывает губу. Накопленное напряжение слетает с него запросто, развязываются узлы, голова блаженно пустеет, уши откладывает, зрение четкое, тело освобождается.

Это не легкомысленная шутка и не флирт: бас — самый сексуальный инструмент, буквально чувственное переживание. Низкие частоты — пульсации глубоко в груди и животе. Ритм, на который тело откликается естественно, как на долгожданное, ласкающее прикосновение к голой коже, и контролируемая сила, бросающая вибрацию в пол — приятная дрожь ползет от ступней вверх к коленям и напряженным бедрам. Свет скользит по влажной от испарины коже. Ауки выводит мелодию, от которой рождается инстинктивное ощущение близости. Алек выхватывает взглядом детали: волосы стали короче — неровно отстриженные, небрежные пряди, жилетка с прорезями, просящими забраться туда пальцами, и манящая полоска голой кожи над поясом шортов. Красивые, спокойные, знающие свое дело руки. Он собирает взглядом с лица все видимое, сладкое удовольствие от проживаемого момента, и эмпатически заводится тоже.

Он возвращается к песне, спетой Ауки, неоднократно. По статистике спотифая трек прослушали двадцать один миллион раз — это безумное значение. Алек наигрывает отвлеченно, по памяти, ведомый своим абсолютным слухом, и снова думает: сколько человек наделили ее особым смыслом? чему она становилась саундтреком?

( трепетным знакомствам, срывающимся на гласных сближениям, всепоглощающей и упоительной тоске, доходящей до отчаяния, или опустошающим потерям? )

Эта мелодия ощущается как нагота. Не будничная, как наедине с собой, не односторонне неловкая, как в кабинете врача, не функциональная, как с удобным, но нелюбимым человеком. Это обнажение сокровенное — как продолжение откровенного разговора и вопросительный знак, выведенный неуверенной рукой.

Как самое уязвимое приглашение

( предложение — у меня есть только это, не то чтобы выделяющееся, не то чтобы впечатляющее, тут и там оцарапанное, немного кривое. ничего другого у меня нет, но оно так самозабвенно, с рвением влюблено в тебя – до непрекращающегося движения в беспомощном нутре, до жалобно вздрагивающих бровей и смягчающегося от встречи взгляда. ты если это примешь, то и я тоже приму твое все — бережно, безоценочно, безоговорочно, абсолютно ).

Она звучит как жажда и голод, от которого копится слюна под языком. Как исповедь человека, встретившего кого-то гладкого после долгих лет столкновений с чужими острыми углами, бесконечными выступами и гранями, втыкающимися в самые чувствительные места. От такого вынужденно обрастаешь защитной броней, раздеться после сокровенно — событие и большой риск, почти самоубийственное решение.

— Мам, — Алек перестает играть и смаргивает пелену, чтобы сфокусироваться. — А вы храните мои молочные зубы?

Лизе вопросительно смотрит поверх ноутбука и соскользнувших на кончик носа защитных очков, блокирующих синий свет:

— С чего бы? Ты продал все свои молочные зубы Тандфэ. По двадцать крон за каждый, если я не ошибаюсь.

Алек корчит матери не впечатленную шуточкой рожу. Потом она показывает ему маленькую шкатулку с красным бархатным нутром. В запечатанных, подписанных пакетиках — крошечные белые зубы. Еще есть связанные тонкими лентами пряди волос — две светлые и одна темная.

Недалеко от входа в Black No. 1 стоит столик с живыми свечами — Алек недолго рассматривает даже на вид тяжелые раритетные подсвечники на копытцах. Воск днями застывал каплями, хочется провести пальцем по получившимся упругим волнам. Он неторопливо обходит заставленный витринами магазин, сцепив руки за спиной, как посетитель музея.

Милле в отделе с одеждой — гремит вешалками, шуршит тканью, вешает на тонкое запястье то, что собирается унести с собой в примерочную. По ней видно, что мамы никогда не стремились опекать и контролировать детей до удушья.

— На эти футболки действует парная скидка, — вежливо оповещает продавщица. — Если ваш парень захочет такую же, то минус двадцать процентов.

Они открывают рты синхронно, слова отскакивают от зубов без запинки:

— Он мой брат.

— Это моя сестра.

Лицо консультантки складывается в сомневающееся «ладненько», но ей хватает такта не продолжать разговор и бежать за кассу. Милле показывает ему черную футболку с двумя держащимися за руки скелетами, надпись готическим шрифтом: «До смерти вместе». Алек морщит нос, и сестра отвечает тем же. Если смотреть пристальнее, родственное сходство на лицо.

Пока сестра возится в примерочной, Алек рассматривает кольца, а когда выходит, он уже прячет импульсивную покупку в боковой карман рюкзака. Ждать встречи становится еще тяжелей, как всегда и бывает, когда покупаешь подарок.

Четыре песни кажутся бесконечными — неправдоподобно размазанными по временной шкале. Алек наслаждается и переполняется нетерпением. Каждый такт — точка в обратном отчете. От приветственной улыбки Ауки — обезоруживающе радостной, никак не замаскированной — внутри клокочет щекотный восторг. Он использует все богатство своей мимики, чтобы просигнализировать то же самое.

— Привет, — со слышным облегчением почти выдыхает Алек в меховое ухо ( он пропустил момент, когда вновь проступили собачьи черты, но рад заметить взбивающий воздух пушистый хвост ).

И в целом, глобально, всеобъемлюще рад.

Человек, с которым Алек виделся единожды, прижимается всем телом так, что не втиснуть и монету, — и будто ничего лучше с ним не случалось. Он зарывается пальцами в волосы на затылке, треплет слегка спутанные, волнистые пряди. На сцене снова движение — следующий коллектив торопливо подключает инструменты, чтобы уместиться в отведенные минуты. Восприятие полно нежелательного присутствия — шевеления вокруг.

— Да, самый, — уверенней, чем когда-либо. — Ты классно играешь, чисто и четко. Мне очень понравилось.

Алек рассматривает лицо перед собой сверху вниз, трогает волосы так, будто собирается заправить за человеческое ухо, но на самом деле уже знает, что сейчас его там нет. Это маленькая ласка. Кончиками пальцев он чувствует скрытый от чужих глаз нежный пушок и смутно хочет коснуться его губами.

— И ты хорошо выглядишь, — возможно, даже слишком.

Следующий басист дергает струны в момент, когда Ауки уже решительно тянет Алека к выходу. Пальцы естественно сцепляются в замок. Возле установленных урн толпятся курящие, но стоит отойти чуть дальше и вечерний воздух становится свежим, слегка прохладным. Он с удовольствием наполняет легкие, бездумно переставляя ноги.

— Да, я бываю здесь иногда, — Алек с любопытством рассматривает машину, к которой никогда не подходил близко, заглядывает внутрь — сидения на вид чистые, вероятно, уже протертые чьими-то задницами, но на полу несколько пустых бутылок, стаканов, в темноте белеют окурки.

Ауки с металлическим скрежетом открывает дверь и Алек послушно забирается внутрь — автоматически принимает позу водителя, даже пробует руль. Тот, залитый голубой краской и подписанный маркером, упруго поддается движению и бесплодно прокручивается. Педаль сохранилась только одна. Приборная панель выдрана целиком, вместо органов управления — только дыра, из которой торчат разноцветные провода. Интересно, что случилось? Куда делся хозяин? Алек немного разворачивается, подгибая ногу поудобнее ( от рычага коробки передач тоже ничего не осталось, так что ничего не мешает ), чтобы видеть перед собой Ауки на соседнем сиденье, и лезет в задний карман джинсов.

— Дай-ка мне руку. У меня есть для тебя подарок.

Он сразу стягивает с ладони Ауки перчатку без пальцев, откладывая вещь ему на колени, и одевает заготовленное кольцо на средний палец. Сегодня других украшений на руках нет, и обновка сразу же бросается в глаза.

— Это не мой зуб, — объясняет Алек, давя внутри волнение. — Это вообще ничей зуб. В смысле он не настоящий. Но я увидел его в магазине, когда был там с сестрой, и подумал, что это символично.

— Зови, я приду. Мне нравится проводить с тобой время.

В небольшом и стабильном Копенгагене, кажется, все знакомы через одно вежливое рукопожатие. Общий с Ауки город, искаженный нюансами частных жизней, еще меньше — смежные, соприкасающиеся тут и там круги.

Воображение продуцирует кинематографический видеоряд с очевидными, но гладкими монтажными склейками. Оказываться близко, но незаметно, как будто все время чуть-чуть не успевать друг к другу на уровне несовершенных физических тел или на других, более тонких. Годами ходить одними и теми же дорогами не одновременно, забредать в круглосуточный магазин с разницей в три с половиной минуты, внезапно решить выйти на одну остановку раньше из автобуса, отвлечься на мессенджер в очереди мака и не посмотреть, кто неосторожно задел плечом и смазано извинился, наклониться завязать шнурки, сокращая обзор до уровня асфальта и шагающих мимо тяжелых ботинок с позвякивающими металлическими цепочками.

Сколько не_встреч произошло в таких клубах на бесчисленных концертах для местных? Видеокамера бы двигалась медленно, слева направо, последовательно захватывая две компании у барной стойки. Алек и Ауки сидели бы вполоборота, лицами к своим, почти спинами друг к другу, не получая ни одного повода развернуться, посмотреть и по-настоящему увидеть.

Но это — еще один понятный обоим язык. Примечательные черты площадок, местечковые знаменитости и общие знакомые — то, на чем они однажды сойдутся в разговоре, и точно испытают общность.

На честном лице Ауки — трепетный восторг, изо рта вырывается мягкий смех, и в реакции ничего от сбивающей настроение растерянности или плоской вежливости. Сокращающееся сердце Алека разбухает до размеров грудной клетки от беспримесной радости и неловкость окончательно перестает зудеть по чувствительным нервам.

С подарками принято быть осторожными — очередной пункт из бесконечного списка датского «неприлично», собранного из наилучших побуждений. Опирайся на главные принципы: скромность, личное пространство и практичность. Никому не должно быть из-за тебя странно и тяжело в моменте. Рискуешь не справиться с задачей — лучше не делай ничего.

Первое свидание — зона повышенного риска. Жест и вещь легко обретают неуместные побочные смыслы, ставят получателя в неудобную позу должника. По этикету это беспричинный и дорогой, а потому неуместный подарок, и Алек автоматически объясняет и смущенно оправдывается: «был с сестрой» — значит, «не искал ничего для тебя специально» ( молочные зубы, оставшиеся в трогательно-странной домашней коллекции родительства, не в счет ), но факт покупки говорит «я думал о тебе».

Я думал о тебе практически беспрерывно, — если конкретно.

Я так много о тебе думал.

Но Ауки принимает подарок точно так, как Алек его дарит — легко и чистосердечно, с видимым удовольствием, выплескивающимся наружу через прикосновения. На доли секунды, буквально одним ярким бликом, ему кажется, что в плечо тычется не человек, а ласковый пушистый хаски красивого шоколадного окраса. Вау, вот это — действительно странно. Алек накрывает крупной ладонью вполне человеческий затылок и перебирает пальцами жестковатые после покраски волосы.

Украшения, тем более кольца, дарят романтическим партнерам и/или членам семьи.

Выходит случайный жест авансом.

Никаких побочных смыслов и недопониманий. Весь Алек — напросвет: честный, понятный и устойчивый, не отталкивающий ни жизненными установками, ни магическим оберегом от любого вмешательства. Ауки может собрать с него вниманием всю чувственную правду о себе же, согреться симпатией без подвоха, плещущим наружу расположением. Все между ними снова складывается легко и правильно — ощутимо в солнечном нервном центре, где впервые задолго абсолютно спокойно и просто хорошо.

— Хорошо, — медленно кивает Алек. — Я очень рад.

Автомобильные стекла уже давно перебили неспокойные граждане, потом кто-то избавился от последствий — ни одного опасно торчащего осколка, на который легко напороться не ожидающей подвоха рукой. Может, теперь они служат другой машине — снова изолируют внутреннее пространство от внешнего мира.

А здесь свободно гуляют вечерний воздух и посторонние звуки. Если умышленно прислушаться, появляются люди, перекуривающие или просто тусующиеся недалеко от входа. Еще дальше на фоне гремит запертая в помещении музыка — ничего красивого на таком расстоянии.

Если смотреть в лицо Ауки, не слышно ничего лишнего.

Он не смущается четко направленного внимания, не боится откровенно встречаться взглядами. Алек рассматривает Ауки довольно прямолинейно, не прячась, безъязыко заявляя: «я ровно за этим сюда и пришел». На лице, и так вылепленном миловидным, округлым и мягким, очевидно проступает нежная очарованность. С таким выражением тебе все интересно и нравится, все доставляет удовольствие, да, да, что угодно да, лишь бы все оставались на своих местах, время замедляло ход ( буквально проскакивало мимо ), человек напротив был все так же открыт и готов к тебе.

— Конечно, — Алек отзывается негромко, с не гаснущей улыбкой — незаметной для себя самого, будто это не действие, а естественная форма губ. — Я люблю хорошие истории, особенно волшебные.

Он думает: это даже немного забавно, что и вторая встреча начинается с истории. К следующему разу, значит, снова наступит его очередь. На случай, если межпространственное паранормальное внутричерепное радио подведет, лучше подготовиться заранее.

В последнее время в голове так непривычно тихо

и по-хорошему одиноко.

— Так думать о ней приятно, — он бросает взгляд на изуродованную приборную панель и опять испытывает укол маленького сожаления, как это обычно бывает, когда наблюдаешь следствие какого-то упадка.

Она, очевидно, действительно закончила свой путь.

Не нужно быть автомехаником, чтобы постановить неисправность буквально всего. Просто уже нечего исправлять, и не нужно это никому. Она ощущается абсолютно лишенной потенциала к движению — статичной, беззвучной, по-своему стабильной. Странно, что брошенную машину не эвакуировали на штрафстоянку в городе, где так ценят образцовый порядок, и даже если так получилось, то почему потом не отправили на утилизацию?

Теперь она кажется вписанной в ткань этого места, пустившей корни в ровненький асфальт. За отсутствие зацепятся десятки, даже сотни глаз, и внутри каждого что-то болезненно дернется, как это бывает от мимолетных крошечных утрат, которым не принято придавать большое значение. Может, создав здесь особенное воспоминание, люди забирали что-то взамен, и даже выкорчеванные органы управления или варварски выломанная фара хранятся где-то на память, как любимые вещи. Это было бы справедливо, это нравится ему сильней, чем примитивная тяга к разрушению.

Алек ловит руку Ауки у собственной груди, стягивает и вторую перчатку тоже для равновесия. Они улыбаются друг другу почти заговорщицки, как будто это устоявшаяся договоренность или традиция. Потом он возвращает пальцы обратно к пуговицам кофты, а свои протягивает вперед, чтобы ласково перебрать булавки в ухе, уронить ладонь ниже, ребром на плечо, и попробовать подушечкой указательного пальца шип на почти собачьем ошейнике.

Алек улыбается, когда Ауки показательно трясет головой.

Образ Олафа рождается в голове спешным карандашным наброском. Вид сбоку, простой линией обозначена только земля. Утрированно длинный и худой, он быстро обрастает характерными деталями — изображение крупно вздрагивает, оживая. Вот колоритный мужчина уже шагает с пятки на носок, как любой нормальный человек, со стуком подошв массивных ботинок, немного пружиня. Дреды двигаются ленивыми змеями — тяжелые и шершавые. Сага, подруга Алека из консерватории, заплетает волосы вот так, олдскульно, и он имеет довольно четкое представление. Воображение быстро добавляет старый фендер в потрепанном чехле, будто он там сразу и был. У таких людей всегда все старое и сами они не прикинешь какого возраста.

Прикосновения Ауки расходятся теплом сквозь кожу, мышцы, кости, словно он затрагивает магические лей-линии, запрятанные внутри тела. Крупная посеребренная цепочка нагрелась и уже давно перестала ощущаться, но теперь, когда пальцы Ауки касаются под ней, приводят неровные бусины и шипы в движение, снова ощущается посторонним предметом. Салон, по характеристикам выпадающий из категории замкнутых пространств по объективным причинам, ощутимо и плотно заполняется предвкушением, хотя они не говорят ни о чем таком вслух. Невербальные сигналы — недвусмысленные, четкие, полные спокойного обещания: ты получишь все, что захочешь, сегодня и вообще.

Рядом не вьется нетерпение, изводившее столько дней подряд, потому что все уже происходит. Ауки медленно оставляет крошечные поцелуи на протянутой к лицу ладони, и, кажется, не против взять в рот пальцы. Это была бы очень конкретная прелюдия — нежность внутри дергается, темнеет, слегка искажаясь, и тяжело оседает на глубину. Алек немного замаргивается, усилием воли заставляет себя сосредоточиться на рассказе, но все равно коротко гладит нижнюю губу Ауки большим пальцем.

Взгляд напротив ненадолго теряет четкость, подергивается дымкой задумчивости, а потом заметно грустнеет. Сердце замирает от предчувствия предсказуемой и все равно печальной развязки. Это тоже история с многоточием в финале, и Алек, привычный к рваной структуре и недосказанности, об нее не фрустрируется. Он даже всерьез думает: так хорошо, так гораздо лучше, чем если бы появился конкретный ответ. Передоз. Рак толстой кишки. Оторвавшийся тромб. Пьяный водитель на машине покрупнее. Так Олаф остался вольным, верным принципам — все прозаическое оставил при себе и унес с собой, куда бы ни направлялся. Алек такое уважает.

— Я могу попробовать.

Машина Олафа, оставленная в наследство местным неформалам, исписана целиком. Ни сантиметра свободного, чистенького места. Надписи разной степени уродливости теснятся и наползают друг на друга, кое-где прячутся под более свежими рисунками. Это не так уж интересно прямо сейчас, и Алек не фокусируется на деталях, просто медленно подается Ауки навстречу под предлогом изучения дверцы, прижимается грудью к его подтянутому к себе колену и, чуть повернув голову, целует край челюсти, потом мягкую, нежную щеку и острый уголок рта.

Мир затаивает дыхание. Под пальцами, замершими лаской на шее, бьется приветственный пульс. Алек ненадолго зависает так близко, прячет под веками масляный, жаждущий взгляд, и ощущает тепло чужого выдоха на коже, а потом припадает к расслабленным губам Ауки, поочередно прихватывает верхнюю и нижнюю. Взаимное соприкосновение бросает рябь удовольствия по спине, и он вдруг обнаруживает собственную вторую руку на чужой икроножной мышце, когда слегка сминает голую кожу.

— Ты меня отвлекаешь, — не шепотом, но очень тихо говорит Алек прямо в губы Ауки, и на всякий случай уточняет в легкой, шутливой интонации. — От поисков.

Он оставляет поцелуй на бороздке между носом и ртом, потом на кончике носа, и немного отстраняется, чтобы заглянуть в искрящиеся глаза напротив. Внутренне Алек утопает в собственном сердцебиении. Щеки становятся горячими, уши тоже — он снова весь разогревается от неизъяснимого восторга. Ни один поцелуй в жизни, даже самый первый ( особенно самый первый ) не производил на него такого впечатления. Ауки кажется ему буквально лучшим существом на планете сейчас, когда смотрит вот так — интуитивно понятно, что он согласен на все и хочет всего.

Целоваться вполоборота тяжеловато, и Алек снова садится прямо сквозь внутреннее сопротивление. Отстраняться от Ауки, убирать от него руки, не оставляя даже маленького тактильного контакта, кажется абсолютной дикостью. Он расслабленно откидывается на спинку, не отводя взгляда:

— Иди сюда? — и мягко, почти беззвучно, всего один раз хлопает себя по бедру.

Голос слегка проседает, хрипит. Алеку хочется, чтобы каждый следующий поцелуй был дольше, теплее и влажнее. Вся запертая в его крупном теле жадность волнуется, жаром переливается внутри. Сидение отодвинуто так, что длинным ногам не тесно, спинка опущена ниже, чем он обычно предпочитает, будто ровно для такого времяпрепровождения.

Алек помогает Ауки осторожно перебраться на колени, вытягивает наверх руку, чтобы подстраховать макушку от столкновения с крышей. Взгляд случайно цепляется за сочетание букв на грязной обшивке и момент дробится на куски, внезапно идет паутиной трещин. Узнавание резко накидывает веревку ему на шею и, впиваясь в кожу, натягивается, крадя вдох. На лицо набегает тень в момент, когда обеспокоенный резкой переменой Ауки снова оказывается на интимной дистанции.

Смену атмосферы надо объяснить.

— Эта группа, — он обводит пальцем крупные, жирные, с претензией начертанные буквы — от размашистой заглавной «джей» до строчной «ди». — Я видел, как участница умерла.

Слова тяжело перекатываются по языку, выходят смазанными, будто в горле встрял склизкий ком. Чужие воспоминания блекнут как собственные, даже быстрее, — размываются в памяти как муторные сны. Но есть видения с непреходящим впечатлением. Даже потеряв детали, он четко помнит, как, захлебываясь воздухом, глотал чужой ужас лезвием.

Как мгновенно появившееся осознание забилось между висками:

она умерла,
она точно умерла,
человек в таком искореженном состоянии просто не способен выжить.

— Прости, — но это, к сожалению, повторится.

Алек поджимает губы в слабой, извиняющейся улыбке, пытаясь вынырнуть из смятения, и протягивает руки, чтобы приласкать поджавшиеся уши.

Ауки скулит, по-собачьи плачет от испуга, и у Алека больно замирает сердце.

В новостях это называли высокоскоростным наездом, кое-где встречалось — трагический инцидент со смертельным исходом. В Дании низкий уровень преступности и дорожно-транспортных происшествий. Это безопасная страна, высокоскоростные наезды и трагические инциденты со смертельным исходом — не повседневная норма. История сбитой посреди абсолютно безопасной пешеходной Строгет девушки была повсюду — день в день, не пришлось даже прилагать усилий, чтобы ответы оказались на поверхности.

Средства массовой информации ограничивались безликими усредненными формулировками. Она — молодая женщина, погибла на месте от травм, несовместимых с жизнью ( эта фраза закручивалась потом в голове Алека вихрем и требовалось усилие, чтоб расслабить лицо ). Он — мужчина, штатный водитель почтовой службы. Обвиняемый оперативно задержан, однозначно обвинен, «дело рассматривается с участием судебных психиатров», потом «помещен в психиатрическое учреждение».

Все, никакой конкретики, ни грамма напускной драмы, все и так в шоке. Под трагическим инцидентом со смертельным исходом подводится жирная черта, а теперь к другим новостям.

Кто-то опубликовал новость о смерти участницы местной рок-группы на своей страничке и скорбные посты расползлись по социальным сетям, а оттуда уже по неофициальным новостным сайтам с альтернативной редакционной политикой. Алек, уже выбравшись из ступора и кататонического возбуждения, прочитал все подвернувшееся под руку и даже полистал фотографии в инсте ( недолго, при взгляде на веселое лицо очевидной хулиганки ощущения становились удушливыми ).

На полстопы зайдя на границу абсолютного человеческого ужаса, воспаленный от любого внешнего воздействия, охваченный нездоровьем и с трудом давящий перманентную тошноту, Алек думал:

было бы не так плохо оказаться ей буквально.

Это абсурд, смерть — полное отсутствие всего. Воспоминания остаются у тех, кто продолжает жить. Ни разу Алеку не доставалось видение с однозначной точкой на владельце.

Потом он думал:

было бы не так страшно оказаться кем угодно из тех, кто кричал, причитал и плакал вокруг, зажав рты ладонями.

Это краткосрочное потрясение, маленькая относительно остальной жизни пауза. От такого хочется сморгнуть горячие слезы, возвратиться поскорее в свою предсказуемую рутину и припасть щекой к плечу родного человека. Это вздох с облегчением: бедная девочка, как хорошо, что не моя.

Тот, кем Алек ненадолго стал, любил погибшую до сладкого обожания, до трогательного трепета, пускающего внутреннюю дрожь щекотного восторга. Трагический инцидент со смертельным исходом, этот визжащий высокоскоростной наезд выдрал родного человека из безопасного пространства — почти такого же, как здесь. В моменте чувствуешь себя счастливым и потому неуязвимым, будто огорожен со всех сторон невидимым защитным полем.

Визг, грохот и треск-треск-треск вспороли эту особенную тишину.

Быстро, в три этапа: первичный удар — бампером, вторичный — отбрасывает в сторону, и третичный — о влажную после короткого летнего дождя гранитную плитку. Внезапная сокрушительная сила меньше чем за минуту превращает живого человека в сломанную куклу. Только что вся внутренность функционировала, как надо, — и вот уже там только фарш вперемешку с осколками острых костей.

Губы Алека сочувственно вздрагивают, когда он резко все понимает. Ауки дышит надсадно — пытается беспрепятственно втянуть ставший колючим воздух и тот дерет ему глотку. Он знает, как это, потому что так было и тогда.

На языке не находится слов, но он сам вдыхает поглубже и шумно выдыхает, будто пытаясь повести Ауки за собой, и успокаивающе поглаживает поникшие уши, волосы в беспорядке, горячую шею и худые, подрагивающие плечи.

— Да, — когда нет слова, способного вместить весь объем произошедшего, подойдет в целом и «дерьмово». — Да, было дерьмово.

Алек крепко обхватывает Ауки обеими руками, притискивая к себе вплотную, пряча в сгибе шеи, будто наверстывая упущенное и возвращая долг. Он такой маленький в утешительном объятии, и внутри ответной волной поднимается почти болезненная нежность, успокаивающая раздерганные нервы. От мягкого поцелуя в шею приятно покалывает кожу.

— Утешаешь меня? — негромко, с ноткой улыбки в голосе уточняет Алек, принимая прикосновения губ к переносице и лбу с прикрытыми глазами.

Он столько раз думал о нечаянной встрече с владельцем воспоминания, шутил, что спросил бы, что было дальше или просто что это было. У него всегда остается так много вопросов. Но высокоскоростной наезд был прозаичным — человек не справился с собственными диагнозами, и результат получился чудовищно однозначным. Действительно трагическое происшествие. Это единственное подгруженное из пространства воспоминание без мистического, и от этого только страннее.

Год — это чепуха, за двенадцать месяцев такие раны не рубцуются по-настоящему, не бледнеют, но Алеку нравится мысль, что Ауки не позволяет скорби не прекращая держать себя за горло. Он пришел на романтическое свидание, а не сеанс психотерапии ( и славно, какой из него психотерапевт ), и подтверждает это раскованной позой, расположением рук — от интимного прикосновения к бедрам Алек рефлекторно немного напрягается, — и прикосновением языка к нижней губе.

— Хочу, — послушно, абсолютно искренне отзывается Алек.

Возможно, даже сильнее, чем до этого.

Враз соскучившись, будто уже зная, как это, Алек целует Ауки как следует — уверенно и немного напористо, проскальзывая языком в призывно приоткрытый, готовый к нему нежный рот. Он забирается теплыми ладонями под провисающие «ребра» джинсовой жилетки и ласкает прикосновениями кожу, чувствуя, как подбираются ответно мышцы, с удовольствием ловит эту едва заметную вибрацию. Поза становится расслабленной, Алек и сам не замечает, как удобнее сползает чуть по спинке.

Ауки оставил на себе кокетливые приглашения — рукам разрешено трогать живот и бока, поясницу с выступами позвонков, чуть прогибающуюся навстречу его телу. Им можно и спуститься ниже, забраться под грубую, истрепанную джинсу шортов, чтобы погладить стройные бедра. Алек с вожделением думает о том, как продиктованы желания, очевидно отмечены надежды, и мелко прикусывает влажные губы, крадя между делом короткие вдохи.

Желание всухую уделывает переживания или это они, наоборот, только подстегивают его. Ауки сидит так близко, что для него не остается никаких секретов на алековом теле, и тот, не стесняясь, спускается требовательными ладонями с обтянутой майкой спины на ягодицы, подтягивая к себе еще ближе. В нынешних условиях еще ближе — это несколько затруднительная задача, но это не значит, что не стоит попытаться. Кончиками больших пальцев он слегка цепляет основание хвоста и ненадолго замирает, прижимаясь раскрытыми губами к местечку между ухом и челюстью.

— Хвост можно трогать? — он спрашивает едва слышно, чуть хрипло, наклоняясь к шее, чтобы и дальше выцеловывать чувствительную кожу, теперь под чокером — мешается, но снимать не хочется.

Слишком красиво.

Теперь это они оказываются очевидцами из массовки. Из тех, кто обескураженно шепчет под нос «о-боже-мой-о-господи», прикрывая ладонью рот, а потом с рвением ныряет в жизнь. Черное воспоминание проигрывается в обескураживающем рапиде, четко, как впервые, но неизбежно обрывается резкой тишиной, и исчезает из обеих голов, чтобы осознаниями вернуться позже.

( потом Алек будет думать об этом неоднократно:

что это, судьбоносное событие или что-то из теории вероятности?

рано или поздно это должно было случиться, но почему именно высокоскоростной наезд со смертельным исходом и конкретно этот человек?

человек, в первый же день показавшийся ему лучшим созданием на свете, особенным в абсолютных значениях, чуть ли не личным волшебным подарком.

он давно ищет в собственном даре глубинный смысл, и будто шагает, наконец, навстречу первому откровению, но вместо долгожданных ответов только перевернутые вопросительные знаки )

Шок перегружает психику, запускает внутренние защитные механизмы, и ты вдруг становишься онемевший, буквально нечувствительный. Нервная система экстренно перераспределяет ресурсы, стремительно избавляется от сенсорного шума. Но потом происходит возврат, восприятие выкручивается на максимум.

Кажется, сейчас Алек ощущает это в полной мере —

стопроцентная эйфория от жизни.

Ауки говорит «пожалуйста», чтобы поцеловаться, будто бы об этом в сложившейся ситуации вообще надо просить. Так трогательно и отчаянно, едва слышно, на выдохе, будто он ждал десятилетиями, совсем ослабел и уже почти утратил всякие надежды. Алек знает, что это трепетное «пожалуйста» будет незримо виться за ним, как шлейф стойкого парфюма, и возвращаться внезапно в самый неподходящий момент. Впереди — новые завитки нежных, волнительных флэшбеков и сладко ноющей внутри, незнакомой ему раньше тоски по человеку.

Это ни на что не похоже.

Ни на одно завязывавшееся знакомство, ни на одно случавшееся свидание, ни на один происходивший с ним поцелуй. Все категорично выпадает из таймлайна, как отбракованный материал, потом тускнеет, сворачивается жженой бумагой и сразу рассыпается в пепел. Алек неожиданно оказывается девственно чистым для получаемого с Ауки опыта. Это безумно хорошо, так невыразимо приятно, как если бы ему всю жизнь давали чувствовать только на четверть от возможного, и только теперь получается в полную силу. Легко подсесть, он кажется себе слабым до зависимостей человеком, и вполне осознанно избегает экспериментов и соблазнов.

Но это.

Это.

Разрозненные мысли в голове путаются и танцуют, слова скачут с места на место, пока не распадаются на отдельные буквы и не превращаются в разбежавшуюся разноцветным бисером бессмыслицу. Все внимание стягивается к Ауки — зацелованным, раскрасневшимся и влажным губам, будто слепленным для поцелуев, и маленьким, резонирующим внутри звукам, вырывающимся из приоткрытого рта; отзывчивому телу, прильнувшему вплотную и такому подвижному, сейчас уже неприкрыто бесстыжему от накатывающего желания.

Алек обхватывает основание хвоста пальцами — сперва осторожно и затем покрепче, заглядывает Ауки в лицо, чтоб с обжигающими вспышками внутреннего восторга ловить ответную реакцию. Ощущается необычно, хвостатых любовников у него еще не было, но сейчас будто не было никого в принципе. Ауки сильнее прогибается в пояснице, возбужденно хнычет и хватается за плечи, когда он с нажимом проводит кулаком от себя, расцепляет пальцы и пробует еще раз.

Каждое следующее соображение темнее предыдущего, весит больше, температурой выше, крадет и так прерывистое дыхание. Ауки движется на нем инстинктивно, покачивает бедрами, расчетливо проезжается по его паху раз за разом, отчего рот приоткрывается сам собой, и Алек негромко постанывает. В любых других обстоятельствах этого было бы недостаточно, возможно, он был бы даже раздражен невнятной прелюдией, но конкретно сейчас — все работает, и этого уже опасно много.

Он знает, что Ауки тоже твердый под одеждой, что он уже наверняка течет в белье, и соблазн коснуться рукой хотя бы через плотную ткань чересчур велик. Алеку хотелось бы расстегнуть шорты, осторожно приспустить белье и обнять его ладонью, растревоженного и чувствительного. Пальцы обеих рук жадно вцепляются в бедра и ягодицы, помогая притираться ближе, и Алек думает, в каких еще обстоятельствах Ауки мог бы так двигаться на нем, издавать такие же жалкие, нуждающиеся звуки, от которых в глотке сохнет и кругом идет голова. Он бы хотел, чтобы Ауки оседлал его по-настоящему и двигался так, как хочется ему, искал угол и темп, теряясь в ощущениях, и чтоб он бессильно лег сверху в абсолютном беспорядке, вынуждая перехватить инициативу, и чтоб звал вот так же по имени, и…

Стоп.

Ладно, ладно, хорошо.

Приходится категорично остановить движение и с силой удерживать Ауки на месте. От краткого капризного сопротивления Алек, кажется, возбуждается только сильнее, хотя это физически невозможно. От пойманного шалого взгляда и недовольно-несчастных бровей все внутри сладко сжимается, кажется, будто и зацелованные губы вот-вот надуются. Все это записывается в память тела, все останется с Алеком еще надолго, он уже чувствует это бесконечное томное присутствие внутри себя.

— Знаю, знаю, — шепчет он, практически невинно касаясь губами щеки и тянется поближе к уху. — Я тоже, но в моих планах на первое свидание не было пункта «оказаться в мокрых штанах».

Это комплимент. Ауки должен знать, насколько все взаимно, чувствительно и фрустрирующе. Возбуждение по исключительно физическим оценкам вот-вот перейдет в категорию неприятного, но по-своему Алеку нравится и это тоже. Он успокаивающе поглаживает подрагивающие бедра, узкую поясницу и вверх по спине, хотя по-хорошему стоило бы сократить физический контакт и дать им обоим отдохнуть.

— Хорошо, — в следующий раз им определенно стоит быть наедине, иначе Алек просто не выдержит таких нагрузок во всех возможных смыслах. — Чем ты хочешь заняться на втором свидании?

Забывшись, он скользит губами по подставленной шее, влажно целует и кусает, касаясь захваченной кожи языком, но вдруг усилием воли останавливает себя и решительно откидывается на спинку с лицом абсолютно поверженного, беспомощного человека.

— Нет, я передумал, не говори пока ничего, я этого не выдержу, — для верности Алек прикладывает к губам Ауки большой палец и остальными ласково проводит по линии челюсти, улыбаясь до одури счастливо и немного смущенно.

Он мог бы предложить забить на концерт и просто поехать к нему домой, где есть все необходимое для продолжения, и согласие Ауки кажется более чем вероятным. Но он запинается за «следующий раз», внутренне соглашаясь с мыслью: возможно, стоит растянуть предвкушение еще немного, и дальше засыпать и просыпаться с мыслями о новой встрече. Это тоже ново. Обычно Алек не отказывается, если все сработало и возникла перспектива заняться сексом.

— Хочешь вернуться послушать кого-нибудь еще? — он расслабленно и безопасно укладывает ладони на бедра снова. — Или можем взять что-нибудь выпить и погулять.