Компания бронирует на группу всего три номера, но Лоллапалузу они празднуют в ресторане при отеле — хочется добавить: «как взрослые». Ключевое слово — «как». Это не то же самое, что допоздна сидеть в проверенном щиктане или норэбане и даже любом иностранном заведении попроще.

Все торжественно и серьезно, приходится по очереди упражняться в английском с вышколенными официантами в безупречных белых рубашках и черных фартуках, — улыбчивыми и терпеливыми, как настоящие взрослые, просто на контрасте с чужой детскостью.

Через час — насыщающий, опьяняющий, — скованности как не было.

Они выкрикивают Rock the Lolla, когда поднимают бокалы, как будто выступление не прошло, а только грядет, перечисляют новых знакомых (это не занимает много времени — обстоятельства не способствовали случайным встречам, а усердствовать самим не хватало смелости и языка), наперебой смакуют впечатления.

В шуме теряется чья-то шутка и, оброненная невзначай, мгновенно обесценивается, потому что Джисок, сцеживающий обратно в бокал глоток своего разноцветного коктейля, гораздо веселее. Чонсу орет с деланным отвращением и беспомощно смеется, прикрыв глаза, когда Джисок делает вид, что вытирает губы рукавом его футболки, и тянет рот в довольной улыбке.

Все постепенно изживается внутри — нервозная бодрость, не задавленная ни умственными усилиями, ни групповыми ритуалами, и выплескивающийся на каждом шаге отупляющий восторг, ставящий на репит одну мысль: «я хочу так навсегда, до конца жизни, больше, больше, больше». Она — общая. Каждый шаркает по полу подошвами, избавляясь от малодушных жалоб на организацию и пиар-кампанию. Это ничего, артистам покрупнее выделяют бюджеты побольше, вот в следующий раз…

В следующий раз будет еще лучше.

Чонсу разворачивается к Джуену и театрально ахает, слегка приоткрыв рот, смотрит преувеличенно возмущенно. Ему и самому ремень не нравится — хорошая идея испорчена дешевым принтом. Расклешенные джинсы тоже так себе, но подбирать одежду на сцену — не его работа, и это примиряет с действительностью.

— Что это на тебя нашло?

Джуен выглядит так, будто пережитое, съеденное и выпитое постепенно разжижает его скелет, и обычно угловатое, жесткое тело становится все мягче, непослушнее, еще немного — и окончательно потеряет форму. Веки слишком тяжелые, взгляд бестолковый. Он впервые пьяный и, в целом, если сейчас чей-то леопардовый ремень — самая беспокоящая его вещь на свете, то им всем крупно повезло.

— Ты как, нормально себя чувствуешь? — Чонсу накрывает ладонью чужой затылок, мягко разминает и склоняется немного вбок, ближе к уху. — Устал?

Чонсу наблюдает, как Джуен пьет из своего бокала — кривит влажные губы, недовольно дергает бровями до морщинки на лбу. Ему невкусно, и это — не странно, в списке того, что он находит невкусным, бесчисленное количество пунктов. Для человека из страны, где опыт чудовищного голода перерос в культ еды, Джуен поразительно капризен.

Странно только, что за первым неприятным глотком последовал еще один, и еще, и еще, и вот уже остались последние капли на прозрачном дне. В норме — бокал остался бы полон, а рядом появился бы еще один, с жидкостью цвета повеселее, безалкогольный, как всегда, и с внезапным экспериментом, над которым ребята по-доброму посмеялись в начале вечера, было бы покончено.

Не в духе Джуена делать что-то наперекор себе, натягивать интонации, кроить неправдоподобные гримасы, и Чонсу это в нем раздражает до ужаса
и нравится в тех же безумных значениях.

Сложно разобрать, где граница между завистью и восхищением, но Чонсу, бывает, хочется взять его за худые плечи и потрясти, потому что Джуен — невозможный, раздражающий и такой честный, такой преданный себе до абсурда. Он бы даже не разозлился, смотрел бы, как блаженный, с мягкой улыбкой, говорящей «да, ну и что ты с этим сделаешь?»

В норме — так и должно быть
(ничего, ничего он с этим не сделает).

Он знает про Джуена большие вещи и мелочи, читает с лица запросто, как это бывает доступно только тем, кто прожил на близкой дистанции, буквально нос к носу, достаточно долго; кто принял на себя роль приглядывающего и заботящегося, ответственного за чужой комфорт.

Когда Джуен не в порядке, Чонсу испытывает потребность все исправить. Он запускает пальцы в мягкие, несмотря на покраски, чудом уцелевшие волосы, и успокаивающе почесывает затылок — обозначает присутствие, подтверждает близость. Пробовать согнать напряжение простой физической лаской — привычка, оставшаяся со времен, когда дела обстояли хуже и нужды в Джуене было больше, а способности говорить о проблемах — примерно столько же
(критически мало).

Теперь он выталкивает непослушным языком недоделанные слова и смотрит почему-то обиженными пьяными глазами, будто конкретно Чонсу перед ним в чем-то провинился. Шлейф чужих невнятных переживаний — настырный, требовательный — свербит в носу и горчит у корня языка. Чонсу берет свою вилку, накалывает на зубцы слайс говядины и отправляет прямиком в открытый птенцовый рот.

Усталость — разумное объяснение. Джуен может сколько угодно говорить, что гастролировать и выступать — самая веселая часть, но, как и все, он временами берет силы взаймы, потом расползается по поверхности кровати, сверля бездумным взглядом экран смартфона, и никуда его не вытянуть, и из него ничего — тоже.

— Пойдем, я провожу тебя, — он поднимается из-за стола следом, придерживает Джу под локоть, и ведет за собой к выходу.

В лифте с ними едет пожилая пара. На этаже Чонсу вставляет в магнитный замок пластиковую карточку и после характерного щелчка проворачивает ручку, запуская Джуена первым в номер.

— Ложись сразу, — не похоже, что ему хватит сил принять душ, хотя не помешало бы. — Ты точно в порядке? Тебя не тошнит?

Это бы объяснило измученный внешний вид.

Номер светлый, просторный и обезличенный — очередная обыкновенная комната из десятков других точно таких же. Чонсу разувается на пороге и автоматически составляет обе пары сброшенных кроссовок у стены — ровно и аккуратно, в один ряд.

Они не то чтобы договаривались, кто с кем будет ночевать. Просто менеджер выдал Чонсу ключ-карточку, а Джуен шагал рядом, и они вдвоем, бездумно, заняли номер. За завтраком Джисок обвинительно тряс указательным пальцем в сторону объединившихся «предателей», пользуясь поводом беззлобно передразнить храп доставшегося ему в соседи Гониля.

Джуен обычно спит крепко и беззвучно. Чонсу настолько привык к его присутствию, что запросто засыпает рядом в любом состоянии — хоть на соседней кровати, хоть на одной.

— Что такое, Джуени?

Сейчас, в накатившей вдали от ресторана всепоглощающей тишине, с ощущением упоительной внутренней пустоты чего-то успешно завершившегося, кажется, что сон придет как только Чонсу примет горизонтальное положение. Он присаживается на край кровати Джу после непривычно рубленого прикосновения к руке и вопросительно приподнимает брови.

Лицо напротив скроено под другие выражения. Чонсу нравится, когда глаза Джуена горят весело и азартно, нравятся его спокойствие и сосредоточенность, но тревожная дымка и бегающий взгляд — нет.

От неожиданности Чонсу прыскает, в доли секунды решая, что это идиотская, по-пьяному выдержанная шутка, тут же осекается — Джуен имеет в виду то, что спрашивает, — и ощущает, как отвисает челюсть.

— С ума сошел?

Он не оскорблен вопросом и не расстроен. Две тысячи двадцать пятый год, нет никаких предрассудков, а Джисок — его лучший друг. С опозданием мозг обрабатывает странную интонацию — Джуен спрашивал с отчужденным спокойствием человека, втайне опасающегося быть задетым. От чужого внезапного, беспричинного расстройства Чонсу снова ощущает себя провинившимся, готовым оправдаться, хотя, объективно, не сделал ничего.

В воздухе ненадолго повисает противоестественная для них неловкость.

Чонсу сбрасывает с себя легкое оцепенение и поднимается с места, но только чтобы похлопать Джу по плечу, предлагая сдвинуться на противоположный край, и устроиться рядом, перекинуть руку через худые плечи, окунуть в собственные теплые объятия. На одноместной койке вдвоем тесно, но это не первый раз, когда они делят узкое пространство.

— Нет, мы с Джисоком не встречаемся, — ровно произносит Чонсу и кривит лицо от недоумения, в голове не укладывается, что ему приходится произносить нечто подобное вслух. — Уж ты бы заметил, мы же живем вместе. С чего ты вообще это взял?

Тело, послушное и выносливое на износ, от расслабления мгновенно наливается неподъемной тяжестью. Чонсу ощущает это тянущееся нытье, расползающееся по мышцам — усталость последовательно отключает потенциал к движению начиная от ступней и вверх к коленям, бедрам, крестцу и позвоночнику. Он прислоняется затылком к обитой мягким спинке кровати, гоня напряжение из шеи тоже.

От бешеного дофаминового всплеска ничего не остается, бушующее желание успеть сделать что-нибудь еще сменяется неуверенностью в собственной способности хотя бы перелечь на вторую кровать. Два шага в сторону — это весомо, через ванную — тем более.

Даже сейчас, когда каждое движение отнимает по проценту от сигнализирующей красным батарейки, они легко находят правильное положение, подлаживаются друг под друга. До удовлетворительного внутреннего щелчка, как две детальки лего. Чонсу думает об этом невнимательно, фоном, но с мягким спазмом нежности где-то за реберной клеткой, и прижимает Джу к себе покрепче.

С Джисоком, едва не провозглашенным его бойфрендом, так долго и качественно не пообнимаешься. Короткое эмоциональное объятие — запросто, хочешь дольше — обхватывай руками поверх плеч и удерживай, пока он мученически кривит губы и, в зависимости от настроения, издает противный возглас.

Заметное, но непонятное волнение, кажется, уходит. Джуен удобно устраивается своей тяжелой от необъятных мыслей головой на его груди, и Чонсу, прижимаясь щекой к макушке, прикрывает глаза.

Он так подумал про них с Джисоком от одиночества? По ту сторону век — чужая мрачная и обреченная решимость добиться от него правды, стекшая с лица сразу после полученного ответа, но не оставившая после себя видимого облегчения. Чонсу не хочется, чтобы Джуен чувствовал себя брошенным, как это бывает в любой компании из троих.

— Мы с Джисоком лучшие друзья, — было бы странно сказать, что это «ничего», но в подразумеваемых категориях это правда так. — Мне кажется, фанаты всех со всеми шипперят, нет? Наверняка и нас с тобой тоже. Или тебя с ним.

Любой из вариантов — одинаково странный до чуть сведенных бровей. Чонсу осознанно останавливает мысль, чтобы не дойти до себя в паре с Гонилем. Он знает об этой части фанатской культуры не так уж много. У него даже аккаунта в твиттере нет, чтобы вникнуть в «убедительные» доводы.

Странно, что Джуен воспринял теории всерьез, а не использовал их как благодатную почву для раздражающих домашних шуточек. Чонсу успокаивающе треплет его по волосам, как ласкового пса. Ничего, с беспочвенной тревогой так и бывает — утомительно ломает изнутри, но покручивает и отпускает.

На интервью Чонсу без запинки отвечает, что лучшее – это концерты. Если разговор под запись разворачивается за пределами Кореи, он, конечно, выбирает слово «туры». Это не неправда, он обожает быть на сцене, но иногда лучшее в выступлениях — момент их окончания. К возвращению из Гонконга, куда группа прилетела сразу после американских гастролей, Чонсу ощущает себя выжатым в ноль, раздавленным до желания безвольно лежать в постели сутками напролет в абсолютной темноте и тишине.

Усталость спорит с деятельной натурой. Затянувшийся джетлаг уже которые сутки поднимает Чонсу в пять утра. Мыслями он в будущем — блаженном нигде. Это не физическая точка на карте, не конкретная локация, а самоощущение, когда ты полностью выпадаешь из привычных контекстов. Заняться чем-то из практичных соображений невозможно, остается только расслабиться. Билеты в путешествие к большой воде с родителями уже куплены, даже сумка наполовину заполнена, а пока Чонсу с упоением цепляется за предсказуемую рутину.

К моменту, когда они оказываются за столом, внутренняя батарейка мигает красным. Чонсу практически слышит внутри себя запустившийся обратный отсчет до аварийного отключения. На столе сундубу-чиге, чеюк-поккым, рис и панчаны.

— Дома хорошо, — говорит Джисок, шмыгнув носом (бульон оказывается острее, чем предполагалось). — Чонсу снова может вести себя как образцовая мать. Задаешь нереалистичные стандарты для наших будущих жен.

— Жены вообще-то не для этого, — фыркает Чонсу. — Какие-то у тебя доисторические жизненные установки.

— Ну за Джу точно придется кому-то ухаживать, когда мы разъедемся! Он даже посуду за собой не моет и стирку бросает мимо корзины.

— Ой да ладно, ты тоже хорош! — лицо кривится от веселого возмущения. — Нам просто надо составить график дежурств.

— Я про то же, — Джисок говорит с едой во рту и указывает на него палочками. — Ты нас разбаловал. Ладно я, соберусь, если надо, но Джу беспомощный.

Это правда, если объективно. Чонсу пару часов назад сам спрашивал «Джуен-щи, а ты не хочешь помочь мне со стиркой?» и в ответ получил красноречивый взгляд поверх смартфона в горизонтальном положении. Что-то между «а ты как думаешь?» и «кто вообще в здравом уме хочет заняться стиркой?»

Но сейчас внутри требование вступиться.

— Пусть он как-нибудь сам разберется со своей женой, — отмахивается Чонсу. — Ешь давай молча.

— Хорошо, мама.

У Джисока одновременно округляются глаза и рот. Неприятное удивление мигом вытравливает из мягких черт остаточное легкомысленное веселье. Лицо его становится четче, ожесточается в ответ на реакцию, кончик языка явно жалит претензия. У Джуена — упрямый лоб и колючий взгляд. Рот кривится как перед пренебрежительным сухим плевком — худшая из его привычек по версии Чонсу (борьба ведется, начиная с две тысячи двадцатого года он регулярно строго повторяет «я же говорил тебе так не делать!», но уже значительно реже).

Вот они — два дурачка,

обладатели общей клетки мозга,

неразлучные щенки Ким Чонсу.

Легко часами смаковать, насколько смешной они дуэт, и как хороша сложившаяся химия, но так — тоже бывает. Бывает даже значительно хуже, когда они препираются, злобно повышая голоса, вонзаясь импульсивными словами прямиком в живое, уязвимое для любого тычка мясо. Джуен никогда не извиняется, просто закапывает и притаптывает, и Джисока это устраивает.

Сейчас все начинается и заканчивается быстро, практически бескровно. Чонсу сглатывает так и не ожившую на губах просьбу угомониться, глубоко вздыхает и снова берется за брошенные палочки. Хорошо ни с кем не поссориться (в отличие от друзей, он — не образец отходчивости, и из конфликтов выбирается с трудом), но плохо бестолково увязнуть за компанию.

— Что это было вообще? — немного неловко спрашивает Джисок себе под нос. — Ведет себя как истеричка.

— Думаю, он устал, — в отличие от остальных, Джуен получил еще и дополнительное сольное расписание.

— Все устали.

Это, конечно, правда.

Они продолжают есть молча. Из привычно открытой комнаты Джуена не доносится никаких звуков, будто в помещении пусто. Чонсу медленно жует, не особо ощущая вкуса еды, и автоматически прислушивается. Джисок безучастно просматривает что-то в смартфоне, отвлекаясь от болтающейся над столом неловкости и оседающего гнусного осадка.

Это объективно чепуха. Они покуксятся до завтра и к вечеру замнут, будто ничего не было, а через неделю воспоминание об эпизоде окончательно затрется. В конце концов, они действительно устали, одинаково застряли в промежуточном состоянии между удовольствием быть там, где они есть, и равносильным, часто острым ощущением несчастья. Сквозь накатывающую слабость все, даже творчески выстраданный и вылюбленный камбэк, кажется безрадостным.

— Иди отдыхай, — предлагает Джисок. — Я займусь посудой.

Чонсу кивает, поджав губы в подобии улыбки.

Кажется, сон накроет темной тяжестью в момент, когда голова коснется подушки. Но он отправляется в прачечную — тесную комнату, где буквально умещаются только две машинки и высокая корзина для грязного белья. Чонсу вынимает из сушилки свежо пахнущее джуеново одеяло, аккуратно складывает, отправляя в стопку к его же постельному комплекту в бодрый голубенький цветочек.

— Что делаешь? — Чонсу заходит в комнату без стука — дверь-то открыта. — Твое белье уже высохло.

Спрашивать, как он себя чувствует, нет смысла. Маленькие ссоры как любое досадное происшествие — вроде неопасно, но все равно больно обварить пальцы горячим или стукнуться локтем, тем самым дурацким незащищенным нервом, о край стола. Люди устроены по-идиотски, тут и там какие-то недочеты.

Надо подождать, дать время успокоиться, но Чонсу подъедает тревога. В довесок — легкое чувство вины. Как-то неловко перед Джисоком: сначала остаться в нейтралитете и сразу после бежать во вражескую комнату с утешениями (все равно что в итоге выбрать сторону).

Но там, где все они не в порядке, Джу как будто не в порядке вдвойне.

Чонсу оставляет одеяло в изножье кровати и привычно бесцеремонно лезет в шкаф, чтобы отправить постельное на полку.

— Поешь может? Джисок уже ушел к себе.

— Думаю, да, — прямолинейно говорит Чонсу в раскрытый шкаф. — Никому не нравится находиться вместе сразу после ссоры.

В царстве чистых полотенец все безупречно, но он все равно без нужды поправляет ровные махровые стопки прежде, чем затворить дверцы и развернуться. Чонсу знает, что Джу просто отговаривается от него, а на самом деле вполне себе голоден. Это входит в естественную привычку, знать, когда и что он съел, как и убеждаться, проснулся он по будильнику или отключил и закуклился обратно, как и десятки других нюансов тесной дружбы, заботы и сожительства.

— Пошли, я посижу с тобой, если хочешь.

Разумеется, он не хочет.

Джуен таращится в мигающий экран с упорством, достойным лучшего применения, и тот бросает на напряженное лицо разноцветные отблески. Чонсу реально чувствует себя матерью неуправляемого подростка и поступить хочет соответственно — сноровисто подойти ближе, выхватить смартфон из рук, нажать на кнопку блокировки и вынудить обратить на себя внимание. Неизвестно, откуда в голове берется этот образ, сам Чонсу никогда не был неуправляемым подростком, да и его мама едва ли способна на подобную бесцеремонную грубость.

Но это по-настоящему бесит, стоять вот так перед человеком и получать ровно ноль ответного, уважительного внимания. Особенно учитывая, что Чонсу — ни при чем. Ни в одном из конфликтов последних дней он не участвовал и лично Джуена никак не задевал.

Сынмин ничего не рассказал вчера. Только посмотрел странно в ответ на прозвучавший вопрос, а потом тоже обошелся отговоркой: «у него плохой день». Чонсу не сдержался и спросил: «уже который к ряду?» Ода поджал губы и как-то сочувственно хлопнул его по плечу, проходя мимо.

Нужен разговор. Нормальный, откровенный, чтоб Джу сказал, откуда взялось это обостренное восприятие. Чонсу не знает, как вытрясти из него нормальный, не формальный ответ.

Но это и не требуется, Джуен замечательно вываливается из дежурного диалога без посторонней помощи. Растерянность вышибает из Чонсу воздух, возмущение поднимается снизу, откуда-то из центра живота, и жалится жаром в шею и щеки.

— Да что с тобой вообще такое? — он чувствует, как невольно дергает уголком рта от закипевшего недовольства.

Голос Джу слегка срывается на вопросительных знаках — сомнительные плюсы обладания совершенным слухом. Брови хмурые, взгляд колючий, подбородок упрямый. Он бывает поразительно неприятным в ссоре, но злость вне контекста делает лицо даже красивее. Но Чонсу в контексте, и он в бешенстве, и он сразу же повышает голос.

— Может, потому что я беспокоюсь за тебя? Об этом ты как-то не подумал? — наверняка их слышно везде, так что третий жилец квартиры тоже может насладиться вторым актом. — Мы и так оставляем тебя одного, когда надо, и к чему это приводит? К этому!

Чонсу легко переносит непреднамеренную грубость, но прицельная, с конкретным желанием задеть, встает костью в горле — не сглотнешь и не сплюнешь.

— Мы живем и работаем вместе, у нас скоро камбэк, — силой сдерживая интонации, он бессмысленно вскидывает и отпускает руки. — Ты не можешь так с нами поступать. Давай уже разберемся, что происходит. Я не хочу вот так разъезжаться на выходные.

Он хочет окончательно перестать огрызаться, сменить тон на понимающий, сесть рядом, но грудную клетку тянет жгучей обидой, а у Джуена настолько неясное выражение лица, что Чонсу остается стоять на месте.

Чонсу ненавидит ссориться, и если бы надо было составить список наихудших оппонентов, то Джуену он бы, не задумываясь, отдал первое место. В примирениях он тоже худший — просто заминает конфликт без объяснений и извинений, напоследок выставляя впечатлительным дураком. Ты еще думаешь об этом, хен? Это же пустяки, вчерашний день. Пошли лучше поедим.

Но то, что происходит сейчас, ни на что не похоже.

Кажется, еще чуть-чуть, и Джуен разорвет на себе кожу в стремлении выдраться из человеческого тела, просто выпорхнет из оболочки, чтобы в полную силу не чувствовать больше никогда. От него фонит первобытной, абсолютно честной яростью, и вместо ответной злости или возмущения Чонсу вдруг испытывает исключительно лихорадочную тревогу. Сердце комом замирает в глотке от волнения. Отчаянно хочется прекратить это сейчас же, рвануться вперед, обхватить руками сквозь сопротивление, баюкать голову у груди и приговаривать бестолковое «все, все, все», пока истерика не минует и не наступит штиль.

Подойти к Джуену сейчас — нереально. Вокруг будто силовое поле, и Чонсу остается стоять напротив, только бессильно сжимает и разжимает кулаки. Трудно даже осознавать услышанное, слова утрачивают половину значения, мутируют в резонирующие внутри эмоции и тяжело оседают на дно, чтобы потом возвращаться флэшбеками в предсонной тишине. Он будет думать об этом моменте много, пытаясь сплести разрозненные словосочетания в цельное полотно и понять, что же на самом деле случилось и в какой момент.

Эта сцена из категории тех, что беспощадно вскрывают острым лезвием оболочки защитных слоев, оставляя человека абсолютно голым, кровоточивым, выставленным напоказ. Всегда мучительно неловко становиться свидетелем чьей-то неприкрытой уязвимости, но отвести взгляд — еще хуже, как в глаза признать, что подобное невозможно выдержать. В представлении Чонсу это фактически предательство близости, и поэтому он смотрит в побитые глаза, и старается услышать, и выдерживает,

и реагирует лицом, когда Джуен меняет абстрактных всех на него конкретно.

В доли секунды Чонсу успевает подумать, что Джу — ненавидит его,

и узнать, что на самом деле — любит.

Мысль неудобно ворочается, разом сминая все в голове и в теле тоже. Внутри происходит чудовищное, непродуктивное движение. На лице Джу — страдание (и если это и есть лицо его влюбленности, то все очень, очень плохо), он прячется от внимания за завесой высветленных волос, но Чонсу уже знает, что он плачет. Легко услышать подступающие слезы по его голосу и дыханию.

Плачет Джу всегда душераздирающе, так, что внутри все спазматически, болезненно вздрагивает, и брови сочувственно изламываются. Чонсу не знает, что ему делать. Как раздавить чужие тревожные мысли, если они о тебе? Он думал, Джу выплеснет накопившееся, неминуемо успокоится, и тогда получится поговорить по-человечески, ловко переловить триггеры хлопками ладоней, как налетевших в комнату насекомых.

С Джу ужасно ссориться, но Чонсу знает, как благодарно он умеет принимать утешение, и как, ослабев, затихает в объятиях, чтобы наутро снова быть собранным, уверенным. Теперь даже это обретает двойной смысл, как в ближайшее время все в памяти неминуемо переформатируется. Четыре года — это очень много, четыре года — это безумный срок.

Что утешает влюбленных лучше всего? Взаимность?

Что он может сейчас сказать? «Это ничего не меняет»? «Это меняет все, но ничего страшного»?

Он, конечно, любит Джу. Честно говоря, он, наверное, любит Джу даже сильнее, чем всех остальных. Это неизбежно случается, если проводить столько времени в плотном контакте и привыкнуть друг к другу, породниться. Но этого, выходит, недостаточно?

И на самом деле Чонсу, конечно, страшно. Что это все значит для них? Нужно установить дистанцию, чтобы не мучить Джу собственным присутствием? Договориться с кем-то поменяться местами и позволить ему перебраться в другую общагу? От внутреннего сопротивления горло сковывает, Чонсу даже становится стыдно, что сейчас он думает о себе.

Джу тяжело с ним, Джу просит уйти.

Он стоит на месте.

И он делает шаг навстречу, потому что это невыносимое расстояние, и ему страшно подумать, что образовавшийся надлом между означает конец, и что как раньше уже не будет, а «по-другому» ему не понравится. Случаются вещи, после которых ты можешь простить, принять, договориться, но портрет восприятия в голове меняется навсегда, и ты будешь знать о человеке что-то, будешь об этом помнить каждый раз, когда он попадется тебе во внимание.

Как раньше уже точно не будет, но Чонсу кажется, что если он сейчас уйдет, то и «по-другому» сложится хуже.

Джу качает головой, не смотря на него, и просит уйти снова.

— Джу, пожалуйста, — наконец, наступает часть, недоступная Джисоку, потому что у Чонсу остается так мало голоса.

Пожалуйста, — что?

Он быстро, как-то по-детски, кулаками вытирает слезящиеся глаза, подходит ближе и кладет горячие ладони на плечи Джу, сжимает их крепко. Теперь чужое рыдание ощутимо физически тоже, тело мелко вздрагивает. Чонсу не знает, как подступиться, и тогда просто склоняется, припадает губами к всколоченной макушке, прижимается к волосам лицом.

До колючего холодка вдоль позвоночника, до выворачивающихся наизнанку кишок и обжигающей горло желчной тошноты Чонсу боится, что теперь вся их сложносочиненная дружба на границе с чем-то семейным и особым родством душ, полностью нежизнеспособна. Все самое важное, практически все его жизненные опоры так или иначе связаны с Джуеном, и даже если не выдернуть целиком (этого Чонсу не способен представить даже в рамках абсолютного кошмара), а просто немного сдвинуть, он наверняка потеряет равновесие и станет беспримерно несчастным.

Чонсу думает об этом, и думает о том, что Джуен, вероятно, ощущает все так же катастрофично, и сразу же думает, что не знает на самом деле ничего, и вообще — эгоист.

Чонсу думает, что ему стоит думать не о себе.

Хотя бы не в первую очередь.

Он безуспешно пытается сглотнуть ком, жмурит закипающие слезами глаза и уже не столько обнимает Джуена, сколько хватается за него, – вжимает в кожу пальцы, с силой комкает ткань. Это практически невыносимо, становиться причиной такого страдания. Это абсолютно безутешное рыдание, рвущееся откуда-то из глубин, тех нутряных мест, что остаются закрытыми для других, и оно отнимает дыхание (буквально не позволяет нормально вдохнуть), полностью лишает самоконтроля. Это пыточный звук — горестный и надрывный, захлебывающийся, заходящийся, с хрипом, кашлем и ревом, – безупречно резонирующий с нарастающим внутри отчаянием.

Вдруг кажется, что он делает только хуже, оставаясь рядом, но теперь уже поздно отзываться на бесчисленное «уходи», трусливо прикрывать за собой дверь, — «пусть все исправится само по себе». Джуен больше не пытается выгнать, только упирается лбом в ребра, будто в стремлении скомкать себя, сжаться в невидимом панцире и отрезать себя, наконец, от назойливого мира. Чонсу садится с ним рядом, обнимает теперь сбоку одной рукой со спины, другой поверх ног, и прижимается лбом куда-то к виску. Он тихонько шипит ему на ухо, как это делают для детей перед сном.

Постепенно Джуен действительно успокаивается и обмякает. Становится так тихо, и будто взрезанный открытиями мир незримо штопает себя сам. Чонсу вдруг понимает, что полностью утратил восприятие времени, и не представляет, сколько минут все это длилось (по ощущениям — целую вечность). Он с щемящей осторожностью подтягивает расслабившееся тело к себе ближе, зарывается пальцами в мягкие волосы, и из его груди навстречу Джу ломится взбешенное, обеспокоенное сердце, с такой силой, будто он только что пробежал марафон.

От слабого голоса Джу чувствительная мышца снова сжимается и бросает болезненный спазм по груди.

— Все в порядке, — шепчет Чонсу в ответ.

Подтвердить, что «ничего не произошло» может стать их планом, язык не поворачивается. От надежды на то, что все вернется на свои места, и понимания, что вряд ли, внутри все снова ворочается.

— Все в порядке, — он глупо повторяется, потому что подходящих слов не находится. — Тебе не нужно ни за что извиняться.

Как убедить человека, что ты любишь его, если твоя любовь качественно не совпадает с актуальным запросом? И чем твоя любовь сильнее, тем обиднее для другого несоответствие. Чонсу хочется произнести это, но он прикусывает язык, и держит при себе и «люблю», и «мы справимся», и «все будет хорошо», всю эту бесполезную сейчас чепуху.

Он пытается быстро успокоить себя: страдание — не постоянная величина. Джуену не всегда рядом с ним плохо (правда ведь?) Они близки, они проводят время вместе, они дорожат друг другом, и, наверное, когда-нибудь романтическое будет вычерпано по ложке, но все остальное останется?

Или романтическое, наоборот, отравит остальное,

и тогда всех их неминуемо ждет полная катастрофа.

Они сидят вполоборота друг к другу, неловко встречаются коленками, это неудобно, но расцепляться не хочется. Чонсу гладит Джуена по спине согревающими движениями и чувствует щекой его щеку — уже сухую, очень горячую.

— Джу, что мне сделать для тебя? — он почти шепчет. — Ты можешь сказать все, что угодно. Я не обижусь, ничего такого. Тебе больно со мной, нужна дистанция? Если хочешь, мы разберемся, как расселиться и можем соблюдать какие-то… правила.

Чонсу чувствует, как снова влажнеют глаза и интонации, и думает про себя: господи, ты такая размазня.

Он не хочет давать Джуену пространство, он, если честно, теперь хочет только прицепиться к нему, как пиявка

(и, видимо, сосать кровь до последнего).

Еще до того, как Джуен размыкает губы, Чонсу понимает, что это «нет», и испытывает облегчение. Он на короткое мгновение становится полый — полностью пустой, неимоверно легкий, — под ставшим слегка колючим взглядом. Кровь перестает так шуметь в ушах, его глупое сердце замедляется до нормы, и даже дыхание выравнивается. Джуен не просто говорит «нет», он возмущен самим фактом прозвучавшего предложения. Это не маленькая спасительная ложь, чтоб не сталкиваться с неудобствами, чтоб не рушить динамику группы, чтоб не говорить об этом с ребятами, чтоб /подставить любую другую псевдо-рациональную причину/, а твердо озвученная позиция.

Чонсу малодушно рад.

Его облегчение — подтверждение искренности. Все, что между ними есть, — правда. Нет никакого зазора, ни одной лакуны для прокравшейся заразы, незаметно подъедающей хорошее с сочных боков. Значит, ничего по-настоящему страшного и непоправимого на деле не происходит, просто правда расширилась. Вот теперь ему действительно кажется, что все в порядке.

Не случившееся тоскливое облегчение Джуена — признание провала, почти стыдное ощущение слабости и никчемности. Это другой цветокор, все становится блеклым и мрачным ( много серого, грязно-синего и черного ). Грубые мазки черной краской по красивому, режущие созвучия на фортепиано, щелчок и металлический звон лопнувшей гитарной струны. Было бы так плохо одним вечером вывалиться из счастливых отношений в те, что ставят тебя в неудобную позу, сковывают по рукам и ногам, сшивают губы грубой нитью — ни одного лишнего слова, чтоб не стало хуже.

Джуен сидит с прямой спиной, смотрит обвинительно, готовый защищаться, и даже не подозревает, как Чонсу от этого предательски хорошо. Уже не так страшно. Внутренний руль оказывается в руках настырной надежды. Как будто он получил новую цель: если постараться, результаты будут. Схема понятна, лучших вещей в собственной жизни Чонсу достиг именно так.

Все в порядке.

Все действительно в порядке.

Здесь не о чем больше плакать, правда.

Чонсу хочется протянуть обе руки, чтобы стереть новые слезы Джуена, но тот успевает первым. Прозвучавшее повторно признание дергает сердце навстречу, словно пойманное на крепкий крючок. Он слышал много разных «люблю» и чувствовал себя из-за них тоже по-разному (случалось и абсолютно никак), но вот так — ни разу.

— Хорошо, — Чонсу серьезно кивает. — Хорошо, я тоже не хочу жить отдельно. Мне нравится жить с тобой.

В старой общаге все они менялись комнатами и спальными местами бесконечно по абсолютно прозаическим бытовым причинам. Что-то выходило из строя, требовался ремонт, за условно благоустроенные территории конкурировали и тараканы. Они с Джуеном сходились в одной комнате и снова расходились, но когда стало известно о переезде, Чонсу сразу знал, кто переедет с ним и Джисоком.

Строго говоря, Джуен — не лучший сосед. Он оставляет в раковине грязную посуду, а в холодильнике — контейнеры с объедками, будто кто-то действительно захочет доесть выковырянные им овощи. В комнате — бардак, в шкафах — абсолютный хаос, и стирку самостоятельно он загружает по исключительным поводам. Обычно Чонсу старается не задумываться о причинах из обыкновенной мужской солидарности и уважения к чужой личной жизни, но теперь даже невинный факт переворачивается в сознании, выводит к непредсказуемой, идиотской развилке.

Раз Джуен влюблен в него романтически, значит, он, вероятно, испытывает и влечение тоже.

Джуен хочет его.

Смущение жалит уши, щеки и шею. Чонсу безотчетно перебирает и слегка поглаживает чужие пальцы в своей ладони. Правда в том, что он может беззлобно подшучивать над бытовой беспомощностью Джуена, под настроение отчитывать его или играть в воспитание и требовать помощи, но на деле Чонсу все это абсолютно безразлично. Джуен — лучший сосед, потому что теперь, подладившись, они могут говорить и молчать обо всем, смотреть что-то, болтать, спорить и просто валяться в обнимку в одной постели. Иногда они вместе спят. И, если совсем честно, Чонсу нравится о нем заботиться, и он в целом нравится ему такой, какой он есть. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Он утомленно откидывается на спину и тянет Джуена за собой, дает ему устроиться поудобнее, ослабив хватку, и крепко обнимает снова. Ноги остаются стоять на полу, это неудобно, но шевелиться лень. Чонсу чувствует себя морально истощенным, не способным к движению, как это бывает после концертов или редких нервных срывов от накопившейся усталости.

— Я напугался, что сейчас потеряю тебя, — проиграв в попытках подобрать менее пафосную формулировку, Чонсу говорит, как есть. —  Если будет нужно, говори со мной, ладно?