в горле скребутся волки, когда джуён спускается со сцены лоллапалузы. он кашляет – горько, кашляет ещё раз – потише, и вокруг вдруг снова стафф, свет камер и много-много вопросов. он вплетается в разговор как ниточка и говорит-говорит – статистические отмашки, радости и благодарность – забывает о них сразу и осознаёт себя не здесь, будто его реальность сменилась покадрово.

адреналин в крови сгущается в какую-то кучу – джуён, кажется, чувствует, как этими скользкими шариками забиваются его вены. он говорит слово, и чонсу на него смотрит; он говорит второе, и чонсу смотрит снова.

чонсу не обязательно делать это каждый раз – хватило бы и одного, чтобы думать об этом потом весь вечер. у чонсу, как и всегда, аккуратные красивые губы, нежные завитки в волосах и легкий уставший румянец; в прочем, это не отличается от того, что джуён видит каждый день, но всё равно.
[indent][indent]каждый раз.
[indent][indent]каждый взгляд.
[indent][indent][indent]бьёт между рёбер насквозь.

джуён бы, в идеале, облизывал эти губы – не так по-человечески, так по-собачьи – но чонсу, наверное, его за такое убьёт. джуён вообще никогда не лизал ни чьи губы – но чонсу бы попробовал, и не один раз, а много, каждый день, может быть, даже до конца своей жизни, по утрам, вечерам и ночам, лёжа, сидя, на бегу, глубоко и-

алкоголь.
память быстро листает кадры, будто боится куда-то опоздать; они сидят плечом к плечу вокруг стола за горькими прозрачными стаканами, обсуждают свой успех, имя группы на мерче фестиваля и сколько ещё таких успехов и мерчей им впереди предстоит. всё пролетает мимо джуёна как ветер – он выматывает себя на концертах как с катушки всё до последней ниточки; в нём ни грамма энергии, ни йоты торжества, что, в принципе, в пределах его нормы. но в голове, по секрету от остальных, одна тайна за другой, и обе отпечатываются в глазах видимым отсутствием праздника.

джуён трясет стакан в руке; он никогда не пьёт, что, кажется, даже не знает, что с этим стаканом делать. первый глоток горький, второй – невкусный, третий – просто отвратительный, но джуён продолжает пить, потому что папа говорил, что алкоголь успокаивает, а джуёну успокоиться нужно.

чонсу красивый всегда – и трезвый, и пьяный, и когда молчит, и когда его рот не затыкается, но его дебильный леопардовый ремень заставляет джуёна выть как подстреленная пума.

он пытается не смотреть, но взгляд приклеивается намертво ( хоть и смотрит куда-то сквозь ). движения резкие, речь запутанная как перекати-поле; джуён непривычно похож на желейную массу, запиханную в коробку не по ее форме, и это становится заметно как только он поворачивается к чонсу, тычет ему в бок и мямлит что-то отдалённо напоминающие слова.

- он уродский, чонсу. сними его.