| 27.09.2006, студентка университета енсэ (языковые курсы)
В Пасадине тихо и зелено, сладко пахнет жасмином, так скучно. Она касается смуглой, веснушчатой кожи привычным сухим жаром — так же, как любящие руки обхватывают щеки в знакомой кухне дома детства. Мама говорит:
— Mi bebe, — в голосе слышится убедительная ласка. — Останься. Дома даже воздух помогает. Зачем тебе улетать так далеко?
Дженна обхватывает пухлые запястья у своего лица и быстро, с ребяческим чмоком, целует морщинистые линии жизни на ладонях, преданно смотря снизу вверх своими карими, почти черными глазами. Маме в этом году исполняется пятьдесят восемь, она выглядит старше, чем на последних присланных фотографиях, старше, чем по видеосвязи, и от осознания этого особенного таяния в груди горячо, больно сжимается сердце.
Мама предпочитает простые эмоциональные манипуляции. Она говорит:
— Mija, mi niсa, семья — самое главное. Лучше проводить время с близкими сейчас, чем сожалеть потом.
А как же я, как же моя жизнь, мое время?
В зигзагообразном Сеуле лестницы вверх и вниз, узкие проемы между зданиями, желтеющие коробки кондиционеров, нагромождение вывесок и ворох проводов, черным исчерчивающих небо. Никакого простора. Днем она думает о контрасте старого и нового — очевидном, будто созданном намеренно, как арт-объект. Ночью не думает ни о чем в неоновом свете и бесконечном шуме.
Города делают Дженну острее и внимательнее, сноровистее, пригороды — расслабляют душевно. Холмы закрывают горизонт, дороги изгибаются, воздух влажнее и насыщен запахами. Исторический кампус кажется ей абсолютно искусственным на этой земле, и нравится все равно. Сильней всего – зелень, ползущая по каменным стенам, и окружающая невысокие здания лесопосадка.
Они регулярно сбегают туда на перекуры.
Хенджун — весь длинный и худой, как утрированный анимационный персонаж. У него чуть сонные глаза и милые ямочки в уголках губ — заметнее, когда с него слетает дремотное спокойствие, когда интонации взрезает интерес и появляется улыбка (хочется запечатать поцелуями с одной и другой стороны).
Он выглядит чужеродно, как из другого набора, как снятый в отличном жанре. Это не громкий протест, а тихое, уверенное, самодостаточное несоответствие. Дженна тушит сигарету о каблук сапога и прячет окурок в карман. На языке остается дымная горечь. Она смотрит на Хенджуна пристально, видит человека, которому можно доверить все мысли и крошечные идеи — выставленные внутри по полочкам, как недоношенные дети, пожертвованные анатомическому музею.
Когда они идут обратно, Дженна просовывает свою маленькую ладонь в карман его пальто, где уже есть рука, и с удовольствием попадает в капкан. | |
