небо сегодня похоже на разлитую банку силиконовой краски – не хватает только пузырьков. ауки задаётся вопросом, почему летающие под ним птицы не прилипают к его поверхности, когда их крылья так отчётливо трутся об облака. голое небо отражает солнце почти как зеркало; ауки обидчиво щурится ему в ответ и насчитывает три, четыре, пять вяхирей и примеряет к ним выдуманные цитаты из головы, разыгрывая бессмысленный глупый голубиный диалог.

«о, боже, что это на вашей шее, капитан пек?»
«это пятно? это пятно! о нет, у меня пятно! я умираю!»
«идиоты, у нас всех есть пятна на шее»

кто-то ударяет его в плечо, выбрасывая из головы.

он стоит на светофоре, задрав голову к небу и мешая пешеходам-солдатикам свободно идти. ауки поправляет лямку от чехла, сбитую неосторожным прохожим, и с лёгкостью попутного ветра ступает на пешеход, стараясь наступать исключительно на белые полоски.

это же так здорово: видеть людей разными ( но так хочется стать маленьким пятнышком в памяти каждого из них ).

ему бы хотелось узнать всех немного лучше; вот, к примеру, старушка с разноцветными яблоками, или мальчик, который спешит в обнимку с коробкой конфет. от мысли, что каждый из них живёт совершенно незнакомую, неисследованную его любопытными лапами жизнь, кружится голова. ауки – как паразит; он чувствует необходимость пробираться в чужие сердца и выедать их воспоминания, будто цистицеркоз головного мозга. люди и избавиться хотят от него примерно также: всё-таки, любимчики солнца не гуляют по дневным улицам копенгагена совершенно одни.

он насчитывает тринадцать белых полос, когда оказывается по другую сторону улицы.
ему нравится это число: несмотря на плохую историю, оно выглядит гармонично.

у людей своя жизнь, пересекшаяся с ауки всего на секунду, пока они проносились мимо друг друга на светофоре; у ауки – большие мальчишеские мечты и необъятная любовь ко всему миру, которой хватит прокормить целые вселенные. каждый шаг любого человека вёл именно к этому моменту, чтобы ауки увидел их лица среди сотен таких же.

а потом забыл.
как хотел бы забыть мёртвых друзей или жженное ощущение на коже после шлепка по его лицу – но почему-то именно эти вещи никак не уходят из памяти.

в кофейне прохладно – достаточно, чтобы ауки не хотелось стягивать с себя розовый капюшон или высвобождать из перчаток ладони. он пристраивается к очереди почти прыжком, освобождает телефон от навеса длинных рукавов и свайпает по экрану, чтобы поставить на паузу музыку. сегодня он чувствует себя непривычно легко. ему хочется много двигаться, хотя за последнее время у него за спиной редко растут невидимые крылья. сейчас даже потолки почти в четыре метра кажутся слишком низкими – они давят и пощипывают; ауки чувствует себя мальчиком, запертым в коробке ему не по размеру.

«дайте подумать, – голос продавца звучит устало. ауки сочувственно дует ему губы, даже несмотря на то, что никто не смотрит. – наверное, фисташка».

это всегда было интересно: слушать чужие разговоры.
для ауки голос говорит о человеке многое – он запоминает их намного лучше лиц. у продавца он ребристый и покалеченный, изуродованный бесконечной человеческой глупостью и треском стеклянных ложек о кружки с двойным эспрессо. у его посетителя – морская пена, взбитое молоко, ягодный тарт. такой нежный, что ауки на мгновение уносит куда-то в объятия его одеяла, сшитого из лоскутов.

у одного из них ткань шероховатая, как шум дыхания между историями, диктованными в микрофон.

минуту.
этот голос?

собачьи уши с любопытством дёргаются в сторону, пока ауки ловит мысли как шарики, собирая их в единое воспоминание. он узнаёт его: разбитые люди на трассе 21, поющие зеркала в доме на хеллеруп, ночной свистун в коммуне борнхольм. ему всегда казалось, что этим голосом возможно излечить тоску, прошитую в его организме на уровне бактерий. он ласкал его уши перед сном, а сейчас мечется между выбором синнамонов в двух метрах от ауки.

спутанное собачье сознание легко находит связи там, где их быть не должно; лёгкость сегодняшнего тела и прожигающее желание утопить собственный желудок в сахаре вдруг обретают новый смысл.

ауки сокращает расстояние до алека в одного человека.

- нет-нет, бери карамель. – он выглядывает из-за женщины, тыча в прилавок с синнамонами пальцем. та оглядывается на него ошалело, но молчит, обездвиженная бесцеремонностью хаски. – они лучшие. если тебе не понравится, я за тебя заплачу.

чужие словечки – маленькая мозаика, которую ауки привык складывать в картины. люди по-разному говорят и по-разному поступают, но ауки всегда чертовски интересно исследовать чужие границы, будто он какой-нибудь там джим хокинс, а не бездомный мальчишка из страны-которой-на-самом-деле-нет.

улыбнувшись бедной женщине, он исчезает в толпе, откуда ещё секунду назад выглядывал как любопытная птичка. его ярко-розовую толстовку видно издалека, но ауки мастерски теряется между людей, избегая контакта с алеком. он ждёт: пока тот сядет у окна, раскроет свой ноутбук, погрузившись в работу, и, вероятно, забудет о существовании нетерпеливого пса, выжидающего его со стаканом айс-латте и куском шоколадного пирога, похожего на вестника сахарной комы.

он приземляется на стул рядом как свалившееся с дерева яблоко и подпирает щеку рукой. ауки улыбается, неуёмно машет хвостом по сторонам и радостно поднимает уши, когда алек снимает наушники.

- ну что, нравится? – имеет в виду карамельный синнамон. – в твоих же интересах сказать мне «нет», чтобы я купил тебе черничный чизкейк в качестве извинений и заплатил за предыдущий.

его собственные слова всегда слетают с губ быстрее, чем ауки успевает их ловить. косые взгляды и клейкие вопросы давно украшают его подобно пинам и брелкам на чехле его баса; отец вытренировал в нём бесстрашие перед судом и умение плевать в рты критикантам.

ауки надеется, что алек не такой.

в любом случае, одиночество – просто дело его привычки.

чужие слова ауки встречает улыбкой – она особенно яркая, на зависть солнцу.

- я ценю в людях честность, – он дёргает ухом в ответ на язычок ветра, задевший его с новым посетителем. маленькие рванные элементы на рубашке алека притягивают желание их потрогать, но ауки откладывает его на потом. – поэтому сразу скажу, что мой торт не такой вкусный, как синнамон, но чертовски сладкий. мне срочно нужно было утопиться в сахаре сегодня утром.

он двигает свою тарелку вровень с той, что подвинул к нему алек; теперь каждый из них может брать, что хочет, и ауки без задней мысли отбирает кусочек карамели, засовывая его в рот.

обычно, у него нет никаких ожиданий от окружающих; он любит почти каждого человека на этой земле, но, стоит признать, зачастую они бывают скучными. кто-то сказал ему, что ограничения созданы для рабочей идеи общества; мол, без правил всё просто рухнет. законы и нормы приличия – это каркас, на который люди лепят свои эмоции как пластилин. если не беречь его от коррозии, случится катастрофа, загноят города, обезумеют люди – что-то такое. по крайней мере, ауки запомнил это именно так.

а потом появился манне и его сладкие сказки об анархии.

они, точно волокна асбеста, проникли в его легкие и ковыряют их по сей день. ауки подчинялся грёбанной системе пятнадцать лет: не прогуливал школу, не опаздывал на семейный ужин, не говорил с незнакомцами. сумасшедший голос в его голове, упрашивающий станцевать на краю крыши под twin tribes, ауки просто душил как не разлепившего свои глазки котёнка.

теперь он думает, что система рассматривает людей как свои проекты; отец смотрел на него также. дрожь, пробегающая по его спине от чужого взгляда, оставляла на спине ауки шрамы, похожие на дробь.

ему всё ещё страшно смотреть на них в зеркале.
бывает, что он слышит, как над ним смеётся его отражение. вещи вообще слишком много говорят – но люди, почему-то, не обращают на них никакого внимания.

отголоски прошлой жизни всё ещё преследуют его в окружающих; люди, например, закатывают глаза, если ауки вдруг ни с того, ни с сего смеется чуть выше положенного. он что, не имеет права на своё счастье? люди навешивают на себя ярлыки, придумывая новые правила, и ругают за их нарушение остальных. они как будто нарочито собирают бинго, чтобы похвастаться перед смертью, сколько всего они так и не успели. их законы втыкают заборы в ауки, делая его похожим на произведение искусства с торчащей из органов арматурой – оно живое, оно хочет существовать, но оно скоропостижно умирает.

это даже немного обидно: любить за себя и за остальных.

насколько его сердце может быть вместительным? даже резина когда-то рвётся.
( кто-то скажет, что ауки просто ещё не повзрослел ).

но алек действительно оказывается лучше. гораздо лучше, чем ауки привык.
он даже предлагает ему историю – настоящий подарок, если держать в уме контекст.

- угму, – ауки кивает, давай понять, что он весь во внимании. карамельный синнамон вместе с ложкой всё ещё болтаются в его рту, когда он провожает взглядом чужой блокнот. это туда алек записывает все свои знания? ауки собирает их по крупицам эфиров как мозаику, но ему всегда мало.

он даже допускает мысль украсть его, чтобы прочесть всё, что не было вылакано по ночам; но, ладно, хорошо, допустим – это одна из немногих рамок приличий, которые он готов соблюсти с этим человеком.

ауки хмыкает с набитым ртом на импровизированное имя и виновато поднимает руки, когда алек ругается. он задумывается, всегда ли другой мальчик делает это так очаровательно, что хочется напакостить только сильнее, но эти мысли быстро теряются за загадкой, спрятанной между строк. ауки сначала по-собачьи клонит голову в сторону, но на моменте с бойфрендом театрально удивляется; на самом деле он делает это совершенно искренне, но его эмоции кажутся наигранными в сравнении со спокойствием датчан. – да ну, не может быть, – он вытаскивает ложку изо рта ( наконец-то ), со звонким стуком возвращая её на тарелку. – фотографии – это факты. и люди вокруг – тоже. они не могут быть настоящими, если они меняются. кто-нибудь бы обратил на это внимание. всё это обязательно должно происходить в голове госпожи-ягодки.

больше ауки ни в чём не уверен. но алек доверяет ему историю, и, как истинный пилигрим, щенок чувствует необходимость в поиске ответа.
на самом деле, любопытство жрёт его стайкой термитов, что хочется расчесать себе все запястья.

- разные места, разные люди… – ауки задумчиво обсасывает новую ложку карамельного синнамона, ни разу не притронувшись к собственному шоколадному торту. помещение, которое он оглядывает с неподдельным интересом, начинает казаться почти родным. осознание щелкает на его лице с характерным хрустом, когда он поворачивается к алеку и подаётся вперёд.

между ними очень мало пространства для двух незнакомых людей, но ауки плевал на это.

– я думаю, во сне её сознание перемещается между разными телами, но в зеркале она видит себя. – он отстраняется, и собачьи уши радостно встают торчком. – каждый раз она просыпается в теле новой женщины, меняется её окружение, меняется состав семьи и квартира. но как только она засыпает, всё повторяется вновь. вместо чужого лица она видит своё. вместо чужого имени – слышит собственное. поэтому ей кажется, что люди вокруг просто делают вид, что ничего не понимают, но на самом деле они видят другого человека, а не берри синнамон.

ауки кажется более чем довольным собой. он снова хмыкает и впивается в свой стакан, чтобы сделать глоток кофе.

- существует ли берри синнамон? поменяв столько тел, может ли она вернуться в своё собственное? а оно у неё вообще когда-нибудь было? – чтобы алек не чувствовал себя одиноким в потоке чужой мысли, ауки почаще заглядывает тому в глаза. они – чёрные и стеклянные, в них легко потерять самого себя.

у ауки они того же цвета, но у хаски – снежные голубые.

– наверное, это тяжело.

если бы ауки сейчас набросил на себя образ щенка, он бы переступал с лапки на лапку, ожидая услышать ответ. ему не терпится узнать правду, и он не готов услышать, что её на самом деле нет.

ауки думает: он милый.

как бы алек не старался подавить привычку, ауки угадывает её по памяти после десятка просмотренных стримов. ему всегда казалось это очаровательным, как будто прилипшие к лицу эмоции можно как-то смахнуть ресницами, если быстро ими хлопать. ауки хочется украсть с чужого лица хотя бы одну ресничку, чтобы вклеить её в блокнот как воспоминание о сегодняшнем дне, но это, наверное, было бы слегка жутко. или просто странно; хотя ауки весь состоит из диковинок и затейливых выходок – как вычурная чашка, не сочетающаяся с остальным сервизом.

алек удовлетворён его ответом – это радует почти как робкие лучики солнца после дождливого дня. на собачьем лице расцветает неподдельная радость, а хвост заводится как по команде, мотаясь из стороны в сторону. щенячье счастье длится недолго: не сразу добравшийся до ушей смысл слова «теория» мгновенно стирает улыбку с лица невидимым ластиком.

ауки не выглядит расстроенным – скорее, обескураженным до нелепого глупого «э?» и глаз-бусинок, вылупившихся перед собой. судьба не подготовила его к наличию открытой концовки.

- теория? то есть, мы не узнаем правду?

«я» быстро превращается в «мы», когда мысли двух сладкоежек переплетаются между собой в косичку и оставляют их висеть без видимого эпилога. ауки кажется, что так будет правильно: разделить с алеком все сомнения насчет жизни берри синнамон и заполнить пробелы фантазиями, которые отражают друг друга как зеркала.

- ужасно. – он дуется, почти как ребёнок, которому подменили конфету на помидор. – но если и ты так думаешь, я буду считать, что мы раскрыли это дело.

всё-таки, ему не нужно так много, чтобы получить удовлетворение. у такого сумасшедшего фаната артхауса, как ауки, не должно оставаться обид по поводу незавершённости – она сама по себе отдельный смысл.

чужой комплимент целует его прямо по щекам; едва заметно, но они приобретают сладкие оттенки его розовой одежды.

- о, правда? – он выпрямляется, бездумно поднося обе ладошки к ушам, но так их и не касаясь. он уже достаточно привык, чтобы не стесняться их искренности, озвучивающей содержание его головы бегущей строкой субтитров, но любое напоминание о их присутствии по привычке уносит его в кювет, откуда ауки обычно способен только неловко охнуть.

чужое внимание кажется лёгким и непринуждённым, поэтому слова находят выход сами собой. – хочешь потрогать? – он смеётся с некоторой неловкостью, не так часто ему присущей. – я имею в виду, типа. я просто собака, знаешь. нам нравится, когда нас чешут.

это остаётся чем-то между приглашением, вызовом и наглостью – сложно понять; но лицо ауки до глупости простое, словно он лезет гладиться к каждому, у кого на этот момент свободны руки.

нелегкая история берри синнамон царапается по сердцу ауки как иголочки, которыми он тут же пытается его зашить. он честно – совершенно честно – ей сочувствует, намеряя на себя чужие путешествия как одежду, и она ему колется, жмёт и душит. ауки бы не хотел её носить; её жизнь похожа на недосмотренный спектакль, недоеденный шоколадный торт, недочитанную страницу книги или оборванное видео. глядя на ауки, его сведённые у переносицы брови и поджатые грустные губы, можно решить, что он знает её лично – ауки бы и сам в это поверил, повозись он в собственной голове чуть подольше.

- если она не плохая, то почему берри никто не ищет? я боюсь, что счастливые люди не находят радости в чужих жизнях. любопытство – да, но её преследовало желание остаться. им было, что ей предложить.

у ауки нет постоянных переписок и лучшего друга, сбрасывающего в соцсетях смешные видео про котят.

у него нет родителей, пытающихся впихнуть ему с собой после уикенда эту пресловутую зелень, которую он так ненавидит. нет любимого человека, чей запах остаётся на его подушках после совместных ночей, и нет одноклассников, которые поделятся с ним украденными ответами на все вопросы.

у ауки есть канарейка, которая почему-то перестала петь, и взрослая шлюха по имени нэнси, к которой он ходит по воскресеньям, чтобы рассказать, как прошла его неделя. у неё тёплые-тёплые руки и самая идиотская работа на свете, которую ауки бы сжёг, если бы просто не испугался. есть воспоминания, которые он заглушает таблетками, тортами и всякими чересчур взрослыми штуками, которые не надо было показывать безмозглому пятнадцатилетнему подростку.

в остальном люди вокруг ауки похожи на плёнку, которая мигает так быстро, что есть все шансы её проспать. как бы он их всех ни любил, у него нет семьи; даже так, ему бы не хотелось обменивать свою жизнь на чужой аватар.

он думает, что берри была в отчаянии.

уши тоскливо липнут к кудрявым волосам, когда ауки поднимает взгляд на алека и вместо него видит тонущего в мешке котёнка. он тянется развязать верёвку и касается чужого затылка в неприлично нежном жесте, которое не позволишь себе в отношении незнакомца.

по правде говоря, со стороны ауки всё правильно: он знает алека уже не первый месяц.

- эй. – обычно, у него громкий и звонкий голос, но шум в чужой голове перебьёт только шёпот. – это её боль. тебе не обязательно носить её на своей голове как шапку.

несомненно, у алека и берри много общего – они оба надевают на себя чужие шкуры против собственной воли. если бы ауки мог, он бы содрал её с них обоих, но пока что он только злится, что притягивает к себе чужие смерти, но не может отобрать чью-то грусть.

торт продолжает стоять им нетронутый. в ходе разговора ауки забывает и про карамель.

он громко хохочет, врезаясь в чужие неожиданные страхи; он совсем забыл, что люди не считают такого рода диалоги нормальными. – да ладно, разговоры о погоде такие скучные. я просто подумал, что ты не фанат смолтока и больше предпочитаешь загадывать загадки. только не умирай, пожалуйста, иначе мне придётся искать другой подкаст, который я буду слушать перед сном.

алек на самом деле похож на кота: у него острые глаза с прищуром, аккуратный нос и мягкие щёки, которым очень хочется дорисовать маркером усы. и тональ у него красивый – даже несмотря на то, что в виду своей природы ауки плохо уживается с кошками.

ауки не знает, зачем он об этом думает.

- знаешь, – он встаёт из-за стола с громким скрипом металлических ножек, скользящих по полу, – я думаю, ты пойдёшь со мной. страшно тебя как-то одного оставлять, ты уже незнакомцам сценарии читаешь.

шутки у ауки беззлобные, как зубы у щенка, грызущего резиновую косточку. он выхватывает салфетку и подбирает ей чужой синнамон ( по всей видимости совсем забывая, кто из них его купил ), а свободную руку тянет к алеку.

она замирает в воздухе в томительном ожидании чужой ладони.

- ауки. – он откусывает синнамон. – это староскандинавский. на датском, кстати, звучит как «оэ», но они хотели соблюсти исландские традиции. а ты алек, я знаю.

ауки проглатывает кусок.

- у тебя красивый голос, алек.

ауки улыбается до сощуренных глаз и виляет хвостом, по-собачьи складывая между ног свои руки.

щекотливая ласка растекается от ушей до самых пяточек, едва не вызывая сладкую затяжную дремоту. ему хочется развалиться на алековых коленях и уговорить гладить его волосы, пока он не уснёт, но ауки сдерживает себя ради какого-то пресловутого приличия.

ему не нравится это слово – «приличие» – оно для слабаков и трусишек, но ауки совсем не такой. он хватает своё за грудки и смело отрывает себе по кусочку от этого мира, собирая из них мосты в новый день. ему не нравится знать, что будет потом. ему не нравится рассчитывать своё время, потому что однажды жизнь просто упрёт его мордой в лимит.

он как долбанная принцесса был заперт в своей башне-комнате целых пятнадцать лет.

вместо синичек к нему на балкон прилетала пыль проносящихся по магистрали машин, а на месте белочек плясали бесконечные нотные записи, сбежавшие из учебников его самой высококвалифицированной музыкальной школы ( пошла бы она к чёрту ). он хочет отвоевать у мира своё детство до последней секунды. это так несправедливо: оно было у всех вокруг, но не у него.

почему-то он думает, что сегодня алек может ему в этом помочь.

если принюхаться ( собачий нос чувствителен, хотя «чуйка» ауки на самом деле никогда не была связана с обонянием ), можно почувствовать, как от алека пахнет синтепоновыми подушками, вечерним полумраком комнаты и трогательными отрывками соль минор; в сравнение с ним ауки – острый ветер из окна, плавящее аризонское солнце и бесформенные удары по струнам, за которыми невозможно разобрать нотный стан.

между ними – стеклянная стенка из сахара; ауки мог бы её разбить, но ему не хочется прибегать к насилию.
он уже почти решил, что будет разрушать законы алека изнутри – как хвостатый засланный казачок.

- думаю, мои собачьи предки поколениями отращивали эту сибирскую шерсть, чтобы однажды я мог порадовать этим одного милого мальчика в кофейне, – ауки просто бесстыже улыбается, засматриваясь на то, как ловко убегают друг от друга блики в чужих глазах. если бы он задержался на них подольше, он бы обязательно успел сосчитать и запомнить их точное количество, но алек любит моргать ( какая же волшебная привычка ), а блики – прятаться за его веками.

ауки нравятся красивые люди – лёгкая эгоистичная черта, прямиком из циничного асфальтированного прошлого с запахом ненавистного ему рататуя и выглаженного в эфирных ароматах белья. у алека острые кошачьи глаза и аккуратная родинка на левой щеке; ауки пытается угадать, сколько раз его целовали туда в прошлой жизни и сколько раз нужно поцеловать в этой, чтобы создать такое же милое пятнышко на другой стороне.

алек – красивый, и ауки просто нравится на него смотреть. без лишней чванливости и претензий; он не ценитель и не искусствовед, но он чувствует себя немного счастливее, когда чужие лица украшают аккуратные нежные улыбки.

у алека как раз именно та форма губ, которая растопит любой снег, застоявшийся внутри ауки с конца зимы.
у него там целые айсберги, замёрзшие по форме разбитого щенячьего сердечка; ауки такой до безумия преданный, что его самого от себя тошнит. он может влюбиться за секунду, но отпустить потом – никогда.

а, ещё у алека тёплые руки. это очень важно.

- о, правда? тогда мы можем поговорить о глобальном потеплении или пробках на дорогах. – смешок тает за последним глотком холодного кофе, – о чём там болтают нормальные люди? могу пожаловаться тебе на цены в метро. ах, подожди, жаловаться на первой встрече невежливо, я знаю!

нет, он по правде не издевается. он шутит беззлобно и беззубо, хотя и не знает, как люди ведут поверхностный диалог. ему в привычку вошло обсуждение капиталистических разборок, споры об индике и сативе, философствования на фоне шарканья подошвы по тротуару, в конце концов – тоскливый вой под гитару с запечатанным внутри смыслом-ребусом. всё это не про смотлток и не про случайных незнакомцев с нежным смехом и нераскрытой любовью к шоколадному торту.

хотя у алека такой голос, что с ним ауки мог бы говорить даже о ценах на носки или просто играть в города, пока они идут до остановки.

- безумец? какая ложь. – в своей улыбке ауки прячет много невысказанных слов. – в прочем, я просто докажу тебе, что я ещё хуже.

ауки думает, что люди тотально путают понятия. безумец – это вот бедняга-кассир, обменивающий всю свою радость на сто тридцать крон в час. он похож на стебель, подгнивающий с корешка; такие больше никогда не вырастут. это ли не безумие – распускать себя по ниточке, пока от вязаного руно не останется ничего?

если алек думает, что он сумасшедший, то ауки его переубедит. жаль только, что алек отпускает его руку.

ауки расстраивается – он совсем не успел запомнить, какой чувствуется чужая ладонь – но тоска так и не отражается на его лице, вытесненная внезапным удивлением. вопрос алека встаёт ему боком, словно чехол за спиной материализовался там всего секунду назад. ауки даже оборачивается, чтобы проверить, точно ли там что-то есть; вот это да, бас реально на месте.

- о, – он оборачивается обратно, и его хвост следует за ним с опозданием. – на басу. я шёл с репетиции игры в эту субботу на mayhem. у знакомых заболел басист, попросили подменить. они играют постхардкор, коллектив ash between teeth. им два-три месяца, наверное? не знаю. – ауки не приглашает алека напрямую, но вежливо сдаёт ему все вводные данные: название концертной площадки, день встречи и имя группы, по которой можно найти время выступления. он надеется, что алек придёт – хотя он почти уверен, что это даже не тот жанр музыки, который он обычно слушает. – ты же знаешь, где østerbro?

ещё один маленький намёк.

грустный бариста встречает их тяжелыми сонными глазами – его веки так громко сражаются с гравитацией, что ауки хочется прикрыть уши. он заказывает два стакана: себе берёт какую-то ядерную сладкую штуку с попкорном, а алеку – классический латте без сахара. он не забывает и про чужого тоналя, присаживаясь перед ним на корточки и предлагая угостить кошачьим печеньем ( откуда оно оказывается в его кармане, не знает даже сам ауки ). он спрашивает его имя и даёт сразу три; они в форме лапок, идеально ему подходят.

попытки сожрать всю пену из стакана при помощи трубочки занимают его рот всего где-то на минуту, которую он позволяет себе молчать. на улице лучи уже почти закатного солнца ласково греют кончики собачьих ушей; ауки украдкой смотрит на алека, чтобы видеть, с каким настроением тот ловит свой редкий в этом городе витамин d, и ведёт их в неизвестном направлении, но с очевидным знанием своего дела.

- я нигде не учусь, в университет поступать не собираюсь, работаю в баре два на два, очень привередлив в еде и на дух не переношу овощи, очень люблю жареную курицу, сладости, снэки и разные фрукты, солнечную погоду и розовый цвет. ммм, – он вдруг вываливает это всё, продолжая замысловато возить трубочкой в стакане с рафом, – хотя, если подумать, дождливая погода мне тоже нравится. когда тучи такие грузные и почти чёрные, гроза херачит и льёт как из ведра. это атмосферно.

он больше не смотрит алеку в лицо, слишком увлеченный ловлей попкоринок в пене.

- теперь ты знаешь обо мне столько же, сколько и я о тебе. хотя, если честно, я забыл твой любимый цвет. напомнишь?

ауки одарён способностью видеть людей изнутри: чувствовать на кончике носа чужие боли, ощущать под пальцами невысказанные слова, слышать чужие желания, как будто ему шепчут их на ухо.

его дар легко оборачивается вуалью чудака, когда ауки не спешит разбивать свои эскапические стеклянные замки и подстраиваться под других. они дороги ему, как подснежникам – лёгкие весенние сугробы, а белым грибам – тёплая земляная кора. с ними любая деталь этого мира обретает смысл: бордюры на краю тротуара выглядят как секретные тропы, а незнакомцы в кафе превращаются в навесные мосты на пути в следующий этап твоей жизни.

что другим людям – странности, для него – способ существования, отдушина и причина, по которой он прощает окружающему миру любые издевательства над собой.

ему необходимо обозначить сегодняшний день, но блокнота нет, и записать его негде.
он решает, что выход есть: когда нет бумаги, пиши на себе.

создай символ, который заменит тебе целую страницу.

- тогда я буду смотреть на тебя, пока играю. воспринимай это как приглашение.

чужой комментарий задевает ауки где-то между лёгких и ниже, где не спрячешь свою симпатию за невинным очарованием и почти тошнотворной сладостью на языке. ему нравится, как развивается эта игра – он начинал её без задней мысли ( в его голове нет места большим хитростям ), но вот она обрастает мясом, как родная кость, вонзившаяся ему в палец.

вопреки, ауки не обделён излишней вдумчивостью.
он чувствует больше, чем способен осознать, и произносит раньше, чем успевает обдумать; вот так, ответственность и серьёзность преследуют его годами, но всё никак не могут догнать. они играют с ним в кошки-мышки, и ауки скоропостижно выигрывает каждый раз.

рано или поздно алек тоже решит, что ему что-то не договаривают.

ауки, в общем-то, имеет и свои точки давления: а мою жизнь – ты её видел? расскажи.

- привет, йеппе. – ауки сидит на корточках перед ним и с неподдельным детским любопытством считает крошки, оставшиеся на ладони. влажный нос едва касается руки, но ауки всё равно чувствует остатки кошачьих сновидений, не выветрившихся после дремоты. – у меня есть ещё. если захочешь, скажи мне об этом. только не стесняйся, я всё равно отдам тебе всё, что у меня есть.

это здорово – иметь половину своей души. ауки довольно быстро привыкает врать, что у него её никогда не было, но алек и не спрашивает. ауки за это благодарен ( у него не получилось бы ему соврать ).

- не думаю, что ты себе такое позволишь. – и правда, алек выглядит как человек, который контролирует себя больше, чем требуют от него окружающие. ауки задумывается, как сладко будет звучать чужое дыхание, если снять с его шеи невидимые тиски; какими цветами заблестят глаза, если позволить алеку коснуться того безумия, которого он боится.

всего на мгновение ауки воображает, какие следы остаются на чужих губах, если целовать их с улыбкой, но всё это – спойлеры.

жизнь легко отбирает то, что потом приходится собирать по кускам. ауки может рассказать о себе бесконечно много, но оно – тяжелое и грузное, как холодная сталь. оно не для сказочно-солнечного утра, встречающего их носы при выходе из кофейни, не для тёплых рук алека, и не для по-кошачьи острых глаз, моргающих также быстро, как танцует между ресницами солнечный свет.

они начинают с простых фактов – лёгких и тонких, подстать чистому голубому куполу над их головами. этим легко делиться, это не ломает улыбки на лицах и не разочаровывает щенков, протягивающих котятам руки на пути в свои дворцы, полные бытовых приключений и грёз.

- они невкусные! моё тело просто их отвергает. – лицо у ауки сворачивается в изюмину – неприязненную и со следами пугающих вкусовых ощущений на лице. – меня иногда сдувает ветром, но это весело. всегда интересно, куда вынесет это тело – в кусты или на дорогу под колёса машин. я всё жду, когда смогу ухватиться за какой-нибудь фонарный столб и развиваться на нём, как в каком-нибудь мультике, но они никак мне не попадаются.

попкорн хрустит между зубов, ноги шаркают по тротуару, а цепи серёжек в собачьих ушах звонко стучат на каждом шагу. ауки превращается в бесконечный источник разного шума, заглушаемый только его неудержимой болтовнёй.

- синий как штормовой океан или синий как дорожный знак парковки?

и вот оно: алек думает, что ауки ему недоговаривает. что он читает его мысли. ауки вдруг тоже так кажется, и ему нечем возразить, потому что он, вроде как, просто угадывает всё, что алек прячет за костяной коробкой под этими мягкими на вид волосами. ему хочется их потрогать, и он тянет руку, чтобы запустить под них свою ладонь и растянуть на пальцах пряди в стороны.

- мне часто так говорят. – слова выходят скомканные и скучкованные, приглушённые пеной, попкорном и жидким сахаром, который кто-то до сих пор почему-то считает за сладкий кофе. – но ты ведь тоже знаешь больше, чем положено. ты можешь меня понять.

на пальцах остаётся фантомное ощущение чужих волос, и ауки пробует его на ощупь, чуть не упуская нужный ему поворот. собачьи уши встают торчком, когда он делает пару шагов назад, останавливаясь у пешеходного перехода и подтягивая за собой алека. светофор отсчитывает положенные ему тридцать секунд; ауки всегда было интересно, куда спешит этот зелёный человечек, и почему красный за ним так нелепо стоит на месте.

у светофора же есть какой-то свой лор? кто-то должен был хуманизировать этих созданий в интернете хотя бы однажды, и ауки отмечает про себя, что ему стоит на это посмотреть.

как обычно, он забывает об этом через секунду.

- я подошёл не потому, что слушаю твой подкаст. мне нравятся твои истории, и как ты поёшь – тоже, но я просто хотел узнать, понравился ли тебе синнамон.

он хлюпает трубочкой и совсем не смотрит по сторонам, занятый пересчётом желто-белых полос. у него, возможно, совершенно отсутствует инстинкт самосохранения, или он доверяет алеку свою жизнь, как будто они друзья, – цитата царапает лёгкие как стекловата, и ауки хочется ( очень-очень сильно ), чтобы из этого сочетания исчезло слово «как будто».

он пинает камушек, попавшийся ему на пути, когда они оказываются на другой стороне дороги. впереди такая же улица, наполненная кучей магазинов и кафе; ауки среди них нужна только одна единственная дверь.

- если бы я хотел познакомиться с тобой из-за подкаста, я бы уже давно написал тебе в директ. я, обычно, мгновенно следую своим желаниям, а не ищу «подходящего момента». пока чего-то ждёшь и состариться можно.

ауки переплетает свою руку с чужой, легонько встрясывая её и двигаясь немного ближе.
( щенятам не знакомо понятие чужого личного пространства ).

- и я, кстати, так не думаю. судьба может дарить подарки или устраивать испытания, но, в отличие от компьютерной игры, ты можешь развернуться, если свернёшь не туда. ты когда-нибудь думал о том, что можешь сделать вообще что угодно? – не отпуская чужой руки, ауки выбрасывает пустой стаканчик в урну и снимает с себя капюшон. – тебя не удержит сценарий и какие-то там границы открытого мира.

ветер поднимает пепельные кудри и путает их между собой, пока ауки смотрит алеку в глаза своими чёрными пуговицами и мягко улыбается. он с опозданием понимает, что нить разговора связывает его ответ со словами алека сквозь кучу других, давно потерянных диалогов, о которых тот уже, скорее всего, даже не помнит.

- тебе никогда не придётся жаловаться, если ты будешь доверять своим желаниям, а не чужим. берри бы тоже стоило этому научиться.

глубокие, значит.

ауки запоминает это – высекает в памяти как наскальный рисунок острым обрубком камушка. ему нравится синий цвет и глубокие вещи тоже – вроде моря или грузных дождевых туч, натянутых над городом как палаточный тент. глубоко внутри них скомканные кубы воды и эмбрионы молний, олимпийские боги и застрявшие фейерверки, которые кто-то однажды запустил в небеса, но больше никогда не увидел. ауки смотрит на них с выжиданием, выглянет ли из них кто-нибудь или что-нибудь, чего он ещё никогда не видел, но облака только и делают, что продолжают реветь.

ауки нравятся глубокие вещи, потому что они тёмные и мрачные – как его душа, если развернуть её на девять частей; она заболевшая ровно наполовину, поросшая хворью-плесенью и больнючая как комариный укус. сколько ты её не чеши – она только краснеет и горячеет, почти что в кровь.

глубина – это чернь и гравитация, которая тянет его ко дну двадцатитонным якорем. навязчивое любопытство, звонки с того света и чужие чувства, не разгаданные как забытый кроссворд. ещё глубина – это комфорт и удовольствие, но ауки полезно откладывает это на потом.

- тяжело, – он тупо повторяет последнее слово, как будто старается понять, приживётся ли оно на этом месте. ощущается странно в той же мере, что и «дар», о котором сейчас идёт речь. – по правде, я плохо в этом всём разбираюсь. это не совсем про чужие эмоции и не совсем про чтение мыслей. это больше похоже на развитое шестое чувство? как будто существует скрытая радиоволна, на которую я настроен против своей воли. она вкладывает в мой череп то, чего я не должен знать. – ауки стучит по своей голове. звук получается мягкий и пушистый, от столкновения с ушами и капюшоном. – эта радиоволна никогда не затыкается, и я перманентно резонирую со всем окружающим миром. это, конечно, хорошо, что я могу случайно прийти туда, где я нужен, или протянуть руку утопающему. мне нравится радовать людей.

но не всегда удаётся понять, где заканчивается чужая тоска и начинается собственная. ауки об этом умалчивает, потому что алек – милый, и он не хочет стирать с чужих лиц красивых улыбок. а ещё потому что алек – умный, и ему не нужен какой-то пресловутый дар, чтобы догадаться о проблемах, их не озвучивая.

болеть за себя и за остальных – страшно, как оказаться в темноте, края которой не видишь. страшно утонуть вместе с окружающими и страшно не суметь им помочь, навсегда остаться с ощущением несмываемой крови на ладонях или стать свидетелем настоящей смерти. страшно прыгает за ауки и алеком по их следам, пятка в пятку, но они, кажется – безумно смелые мальчики, даже со всеми страхами, спрятанными за пазухой как горькие конфетки.

- было бы классно уметь перекрывать радио в голове, да? зато, я могу разделить с тобой эту неприятность по-настоящему. типа, не потому что я просто знаю, а потому что мне тоже знакомо отсутствие контроля.

разделять что-то – лучшая терапия.

разделяют радости и грусти, разделяют боли и счастья, разделяют даже еду; делиться вообще весело и классно, поэтому ауки доедает чужие синнамоны и навязчиво рекламирует шоколадные торты. ауки хихикает над алеком, жмётся к чужой руке боком и даже не отвлекается от своей важнейшей задачи измерить пешеход шагами – как многозадачный юлий цезарь. – ты такой чертовски милый, знаешь. ты идёшь в очередь за покупкой, но паникуешь, когда приходится говорить. я сладкоежка, кстати. можешь использовать мой рот как помойное ведро для сахара.

ауки хмурит тёмные брови, стараясь выглядеть как можно серьёзнее.

- кроме свеклы. только попробуй её в меня засунуть!

алек всего лишь касается его запястья, но бьёт ауки почему-то по коленям; он выстаивает контакт как атлант, но уверенность на его лице всё равно смягчается до утробной нежности и гуляющих в отражении глаз облаков. у алека такие прикосновения, которыми можно было бы лечить чужие разбитые сердца ( кажется, что он уже об этом думал ) и делать счастливыми одиноких мальчиков в розовых кофтах. у алека слова-пластыри, даже если он не пытается ими ничего склеить, и губы такие, карминново-розовые – любимого цвета ауки.

у него же – слабая воля до бескорыстной ласки и трогательных моментов.
может быть, алек просто от природы – кинолог, но ауки разглядывает его в ответ с самой честной собачьей верностью.

чужие пальцы замирают, оставляя ауки с гуляющим в стенках пульсом и едва раскрытым ртом, не до конца превратившимся в улыбку. алек идёт дальше, и ауки вслед за ним – но только физически.

ментально он застревает там, где между их глазами всего сантиметров тридцать и болезненное желание обнять другого человека.

- я не очень помню, что было вчера, и тоже не хочу знать, что будет завтра. думаю, что ты прав, будущее – вообще не слишком приятное место, в нём только одни эти неопределённости. я привык жить моментом. но иногда я выковыриваю маленькие кармашки под котят и приглашаю их на свои концерты. в качестве небольшого исключения?

ауки думает, что ещё никогда не встречал человека, чтобы так сильно похожего на него и почти полностью ему противоположного. странно думать, что они оба поют, играют на инструментах, путаются в воспоминаниях как в шёлковой паутине, пользуются старомодными блокнотами и ещё умеют что-то любить на первом часу знакомства, но все ещё – как солнце и луна разные. ауки раскачивает их сцепленные руки ещё сильнее, наконец улыбаясь широко-широко, благодаря возвращению из влюблённого момента в реальность.

- о, правда? мне нравится интриговать людей. мой дед говорил, что я смутьян.

ауки громко смеется, забегая вперед алека и неловко врезаясь в него в попытке остановиться. он по-прежнему не отпускает чужую руку, когда морщит и потирает нос, а после – тянет мальчика за собой в matas.

- на самом деле, ничего такого. умеешь красить волосы? – оказываясь рядом с линейкой краски для волос, ауки присаживается на колени и рассматривает пепельные оттенки, поводя вытянутым пальцем между двумя наиболее привлекательными. – я просто подумал: мне нужно что-то, чем я смогу обозначить этот день на себе. что-то символическое.

ауки поднимает на алека вопросительные глаза. его вытянутая кверху рука крепко сжимает чужую ладонь в своей, пока другой ауки выжидающе стучит по картонной коробочке.

- как думаешь, белый мне подойдёт? тебе нравится белый?

ауки прячет довольную улыбку за волосами, заинтересованно разглядывая ботинки - те наматывают на носки бело-желтые полосы перехода и тоскливую нежность, царапающую глотку невысказанными «я пойму всё, что ты мне расскажешь» и «нам стоило встретиться раньше».

стоило – несомненно; но ауки верит в судьбу и к её неторопливости относится учтиво.
если мир прятал от него алека в маленькой розовой коробке с карамельными бантиками и разбросанной вокруг чёрной кошачьей шерстью, значит, он готовил ему подарок.

ауки любит сюрпризы.

и держать алека за руку – тоже.

он морщится на слове «салат» и смотрит почти что жалобно, с застрявшей на лице полуулыбкой. в ней – умилённое сочувствие, с каким присматривают за бестолковым котёнком, клюющим в миску молока и надувающим пузыри. – с ума сойти. во избежание социальной катастрофы я буду делать заказы за двоих, ладно?

ауки ведёт себя так, будто между ними всё уже решено, все следующие разы отмечены в календаре неровным вольным кружочком, и держаться за руки посреди оживленной копенгагенской улицы – норма, установленная далеко не сегодня.

он придумал их обоих ещё в раннем детстве, когда днями напролет объедался книгами и читал эти романтические, мечтательные сказки про любовь, жизнь в бегах и случайные встречи на улице. на страницах с академическими следами кофе и жадной, любопытной любовью юного щенка, не было ни имени алека, ни его антрацитовых ресниц, ни следов прошлой жизни на скулах в виде красивой родинки. не было знойного смеха, опережающих вопросов и дырочек на рубашке, в которых хочется поковырять пальцами.

но были чувства, которые скручиваются в животе ауки, когда уголки чужих губ образуют на щеках ямочки, а слова складываются в голос, напоминающий ему сахарную вату.

- рядом с тобой уровень сахара в моей крови, видимо, будет подлетать до летальной отметки.

уютные замки из фруктозы; пробирающие до мурашек словечки-крючки; мягкая недосказанность со знанием, что впереди – целая непоколебимая вечность, неозвученные желания, несвершившиеся прикосновения и красивые-красивые кошачьи глаза ( он знает, до какого безумия его может довести их блеск в полной темноте ).

это всё – очень похоже на то, что ауки хочет чувствовать, и ничего в его организме не пытается этому сопротивляться.

резкий тяжёлый запах тёмного леса, одинаковые деревья-памятники и разбитая нестройная мелодия на фортепиано – это всё не его и не ему. ауки ничего не комментирует, но смотрит на алека с ненавязчивым сочувствием и мягко встряхивает их руки, стараясь разогнать призраков тоски, окруживших чужую голову как стайка голодных падальщиков.

такой голове – венки цветочные и серебряные натёртые нимбы; не петля и не ножи у горла. ни в коем случае.

ауки давно не чувствовал себя таким полезным.

- ваа! – он едва ли не подпрыгивает, удерживая себя ногами на земле исключительно благодаря тяжести баса. громоздкий чехол как якорь спасает от датского ветра и алековских сюрпризов; ауки встает перед входом в магазин на ступеньку выше и тянется к чужому лицу, опираясь обеими руками тому на плечи ( он пытается не думать, сколько силы в этом теле припрятано; эти мысли его раздавят ). – помяукаешь мне, если тебе понравится, как я играю?

хочется предложить в обмен разделить что-то большее: день, любимое кино, ужин и другие приятные слова из четырёх букв, зудящие на кончике языка как скрипящая долька лимона. ауки хочется показать алеку, как моргает небо в дождливые вечера; как пахнет рассвет, когда встречаешь его на скамейке в парке; как весело догонять друг друга в высокой траве и ориентироваться только на хвостики смеха, преследующие ваши спины.

какими сладкими могут быть поцелуи, если один из вас – неизлечимый сладкоежка.

он столько всего хочет ему рассказать, и эта мысль душит своим тревожным отражением – как будто бы есть хотя бы маленький шанс, что алеку в ответ ничего рассказывать сильно-то и не захочется. тревожность заразна, особенно если ты – эмоциональная губка со всей чужой водой и мылом.

лампочный свет жалит ауки глаза с осиным гневом, и он слегка щурится, когда разглядывает алека снизу вверх. в грубом искусственном свете чужие черты лица кажутся нарисованными и акриловыми, как влажные на вид мазки маслом по холсту. ауки тянется попробовать их на палец, проверить подлинность чужой улыбки и удостовериться в реальности происходящего. его перчатки наверняка царапают кожу, но ауки почему-то всё равно не спешит их снимать – может быть, без них он просто не сдержится от лишней ласки.

- я много чего боюсь, но точно не краски для волос. – он тихо смеется, и его шум скоропостижно теряется в тишине пустого зала. – о, прям любой? даже если я в итоге останусь с жёлтыми обрубками как у наруто?

если бы улыбки людей цвели пыльцой, под их с алеком ногами разрослось бы громадное поле лютикового золота. ауки слышит, как лепестки невидимой потали хрустят под его подошвой, поднимаясь вверх и кружа в воздухе как хлопья снега. не были бы его руки заняты коробками с краской и необратимым тактильным голодом, он бы рискнул показаться сумасшедшим, ловящим несуществующие золотые хлопья.

лютики, как известно – символы невинной красоты.

ауки смотрит на то, как двигаются тени по чужому лицу от щечки к щечке, и светит всем этим золотом изнутри как цветочное поле. алек от него на расстоянии вытянутой руки – так близко, что его гравитация искажает пространство ауки – протягивает коробочку, надписи на которой удаётся разглядеть далеко не с первого раза. – ага. – он думает, что чужие губы-уточки можно было бы быстро клюнуть как семечку, но ауки – не птичка.

ауки – дикий волчонок с весьма необъятными аппетитами.

- ооо, нет. – он щурится и хмурится, едва не падая на спину как капризное дитё в супермаркете. – я знаю, что кажусь тебе чудаком, который подсаживается к случайным людям на улице и лепочет им про символы, знаки судьбы и философию, но я не всегда такой. – ауки опускает краску на пол рядышком со стаканом чужого недопитого кофе и берёт ладошку алека в обе своих. он переворачивает ее внутренней стороной, кладет к себе на колени и рисует на ней что-то, отдалённо напоминающее котопса. – я забыл свой блокнот дома. с другой стороны, мне не хочется записывать тебя на бумагу – моё тело кажется более подходящим местом для этого.

он смотрит исподлобья, без улыбки и с отблеском щенячьей робости.

- не знаю, алек. на моём теле много следов, но мало какие из них имеют смысл. что думают окружающие, меня обычно не заботит, но мне не хочется быть для тебя стеной с граффити от кого попало.

ему бы хотелось, что алек почувствовал себя особенным – не очередным кумиром или букетом удовольствий, которые ауки умеет подбирать с полов грязных заведений и веселых жизнерадостных улиц города. ауки не рефлексирует моменты слишком далеко и не любит заглядывать наперёд, но ему нравится чувствовать этот мир по ниточкам, как плетеный свитер, каждый узелок которого является неотъемлемой частью всей картины. алек – целая вязь таких узелков – аккуратных, шерстяных, и с ароматом пресловутой мяты изо рта ( но только на сегодня ).

- татуировки, кстати – это больно, и мне немного страшно их набивать. ещё страшнее, что такие символы не сотрешь. – ауки театрально разводит руками. – мне хватает и других шрамов на теле, чтобы не создавать себе новые.

шрамы – памятные; каждый раз видеть у зеркала то, что хотелось бы поскорее выбросить из башки – пустой садизм.

ауки берёт пачку краски и встаёт, поднимая алека за собой. это так странно – ощущать тоску даже от мимолетного разрыва с человеком, которого знаешь не дольше часа; будто с первым их прикосновением все последующие стали ощущаться как попытки оторвать себе руку от плеча.

- вариантов, на самом деле, много. по всему городу есть питьевые фонтаны с водой, у тебя в руке – как раз емкость для её набора. – ауки сердечно улыбается девушке за стойкой, взмахивает приложением банка и верно держит при себе своего нового кошачьего друга. – на заправке неподалеку должен быть автомат с водой. ещё можно попросить воды у продавца, который стоял у перехода, обычно мне не отказывают, если я о чём-то хорошо прошу. в любой туалет тоже пустят за бесплатно, но я всё-таки предпочту питьевые фонтаны. – он хихикает. – буду пахнуть твоим кофе.

уличный свет приятнее аптечного, а воздух – немного горький, с примесью машинного масла и жужжащих человеческих разговоров. ауки не думает, в какую сторону он идёт, но нуждающееся в первобытности тело тащит его к шелесту дерева, царапанной брусчатке и многолюдному парку.

- итак, важный вопрос. у тебя есть вещи, которые ты любишь так сильно, что никогда ими ни с кем не поделишься?

ауки не вылавливает секунды, когда время между ними останавливается; к выводу, что ему комфортно сосуществовать с алеком в одном субпространстве, он приходит за считанные мгновения, не анализируя причины, по которым он вообще в нём оказался. чужие руки покоятся на его талии, а глаза изучают острые черты – супротив собственным мягким и нежным. ауки нравится быть для алека произведением, с абзацев которого можно пальцами собирать дофамин, с томительным любопытством переворачивать следующую страницу и бояться раньше времени увидеть последнюю – ведь спойлеры всё неминуемо испортят.

ауки нравится алек – наивно и слегка отчаянно, будто желание танцевать под дождём с небольшим риском простудиться. ему хочется пойти на поводу у его рук, прижаться животом к чужому, безмятежно выдохнуть все свои «хочу» тому прямо на ухо и нежно поцеловать, чтобы холодок возникшего расстояния ощущался особенно тоскливо.

чтобы алек безнадёжно нуждался в сокращении этих сантиметров, как люди нуждаются в кислороде.

но ауки этого не делает.

эмоции окатывают его тёплыми водами водопада анхель, достаточно алеку задержаться на его губах едва одну секунду; он смотрит на алека и чуть не мурлыкает, щурясь заласканным облюбленным существом в руках ещё неслучившегося хозяина. чужие чёрные пряди приятно путаются под ладошкой, когда ауки проводит по росту волос вниз и клонит голову в сторону – совсем чуть-чуть, по-щенячьи.

ему повезло, что он человек солнечный, как ясный летний денёк в штате флорида, иначе от количества сегодняшних улыбок у него бы болели обе щеки. – угумх.

согласие выходит мятое и уютное, как скомканное одеяло выходным утром.

ауки не_смеет заглядывать наперёд и не_воображает себя в объятиях этого человека на простынях с дымным запахом травянистого чая. он не_представляет себе свежую кухню с белыми фасадами островов и карамельными деревянными столешницами выше. он не_чувствует чужие влажные волосы после душа, не_видит, как с кончиков на плечи капает щекотливая вода, не_чувствует тёплые прогретые под горячим напором руки – удивительно твёрдые для человека такой щедрой бесхитростной нежности, как алек.

разумеется, ауки обо всём этом не думает.
или, может быть, позволяет себе всего один разок.

подглядывать – против его природы, против нутра; но внутри ауки что-то цветёт и надеется, надеется и цветёт.

- и мне жаль мои волосы. я люблю их. – ладони накрывают голову вместе с ушами, будто кто-то прямо сейчас попытается состричь его локоны и украсть, как воровали прядки волос для колдовства ( и воруют по сей день, в определённых кругах ). – но я не буду злиться на тебя, если ты их сожжёшь. мне вообще не нравится злиться.

хотя такое, несомненно, иногда происходит.

алековская бескорыстная толерантность, с какой он принимает любые глупости ауки, ощущается как награда за все пережитые отвратительные деньки. с алеком рядом – до безумия много кислорода, сколько существовало только до заселения планеты её городами и людьми-паразитами, когда этими несчастными молекулами на подышать необходимо стало делиться. ауки отчего-то уверен, что он знает, каким сладким был воздух во времена мезозоя – и что он ощущается точно также, если собирать его прямиком с чужих губ – но ауки сосредотачивается на чужой ладони и узорах, которые он выводит на её коже.

он привык, что его собственная жизнь с недалёкого времени выглядит как американские горки и мутная невидимая дорога вникуда; но сегодняшний день – заземление, остановка и гостиница на обочине туманной трассы.

котячье лицо напротив сильно напоминает, как хочется перемотать время в недалёкое будущее, где дыхание смешивается в неаккуратные узелки, а жадность в низу живота нарастает поцелуй за поцелуем; думать об этом, сидя на полу аптеки в позе лотоса – странно. но ауки – хуманизация странности и непоняток, и ему в своем самосознании можно всё.

кроме, конечно, попыток оказаться в чужом сердце раньше времени ( хотя он, кажется, уже ).
или это – проекция его собственного, которую он настроил прямиком посередине солнечного сплетения алека.

почему оно так зовётся? потому что рёбра как солнечные лучи растут по сторонам из косточки-ядра?

ушки вздрагивают, и перезвон их серёжек слегка оглушает собачий острый слух. ауки встречает чужую игривость тихим смехом и счастливыми довольными улыбками, прячет взбешённое желание обняться внутри себя как конфетку под подушкой, чтобы сдержать его до более подходящего момента. – нет, это мне о тебе всё интересно. но я расскажу тебе что угодно, если ты пообещаешь ответить взаимностью.

на что именно? ауки не отвечает на этот вопрос даже самому себе.

алек, он.
( ощущается как какое-то чёртово благословение ).

- но татуировки – это красиво. я бы забился как оливер сайкс, и тогда люди бы точно знали, что я рок-звезда. хотя… мне кажется, или рок-звёзды на моей памяти не красили волосы в белый?

точно влюблённый в мир щеночек, ауки легко вяжется за людьми и событиями, вышивает из них полотна, завешивает ими стены и честно любит каждый неровный бугорок или сбившийся узор крестиком на каёмке. взять алека за руку и доверить ему всего себя на день-два-или-три – это не подвиг и не сложность; всего-навсего привычка. но алек – не случайность, не мгновение, которое можно затоптать в земле как проросшую травинку и побежать дальше, даже не задумавшись о помявшейся маленькой жизни.

ауки не нашёл бы объективных причин так цепляться за алека, но он их и не искал. чужая рука – будто крючок для рыбки или свет лампы для мотылька, просто тянет его к себе и приклеивает. они – вязь, замки-молнии, наклеечки. что угодно, что может уцепиться друг за друга и не отпустить.

это приятно.
непривычно нежно, с желанием скорее всё это повторить.

- алек, милый. – ауки наполнен всеми этими чувствами как бидон. у алека потрясающая, невероятная, просто волшебная способность быть хорошим – маленьким чудом, которое сначала легко не заметить, но потом просто невозможно забыть. ауки с этим всем хочется быть фенриром, который проглотит драгоценное солнце и никому его не отдаст. – ну разве это безумства? потратить твои деньги на то, чтобы размазать желейную херню по моей голове – куда страннее, не находишь?

это любопытный вызов: узнать, как глубоко алек способен провалиться в панковские руины ауки, где на развалившихся кирпичных стенах радугой высечены анархические текста, а улицы растут в каменном хаосе со следами пыльцы мёртвых мотыльков. в этой голове нет места закону; не бывает низких потолков и сумбурных замкнутых комнат, занавесок на окнах и сплошных ограждений. нет никакой структуры.

ауки хочется познакомить алека с тем, как он чувствует этот мир, но его желание – не атака. он ещё с двадцать минут назад обмотал его в невидимую румяную ленточку с надписью «обращаться с любовью», и не желает становиться первопричиной, по которой эта обёртка спадёт.

он не станет тянуть алека на глубину, пока тот не научится в этой воде дышать.

- ой, мы играем в «тяни канат»? – ауки жмётся к алеку плечом, на него же опрокидывает голову и обнимает его руку своими двумя – как делают это девчонки, клеящиеся к парням. – конечно. но у меня нет цели тебя продавить. хотя соглашусь, что я гораздо более эгоистичен, чем ты.

хвост машет по сторонам, разгоняя воздух; ауки привык, что мир играет по его правилам – словно беззаботный ребёнок, резвящийся с собакой на берегу реки. алек ни в коем случае не поводок и не щенячьи ясли, но ауки, в самом деле, честно готов собственными руками надеть на себя ошейник. это – не обречённость.

это – безропотное доверие.

- о. я бы никому не отдал свой бас, блокноты, счастливый мяч, эко, любимые кроссовки, мой карандаш нибби. блин, этих вещей очень много, я даже не вспомню всего. – ветер раздувает аккуратные прядки чужих волос, но ауки наблюдает за ними как за сменой киноплёнки, надеясь не упустить ни одного юркого кадра. алек тоже на него смотрит – контакт волшебный, уже который за день. – это очень важный вопрос, алек. подумай, пожалуйста!

ауки морщится, врезаясь в волны кондиционера в магазине. снова искусственный свет, снова этап дереализации, когда чужая красота будет казаться ему выдумкой собственного голодного до сказки воображения, которое просто нарисовало себе идеального человека, не в силах встретить чудо на улице. алек здесь, и он – настоящий; его можно пощупать и ощутить, он набирает в корзину воду ( предполагаемо, чтобы намочить и смыть волосы ауки – вот это интеллектуальный вывод ), он дышит как живой и как живой двигается, уводя за собой ауки на кассу.

он ничего не говорит против, но прячет замороженный вопрос в карман, думая вытащить его после, когда люминесцентное давление перестанет жарить сетчатку ранимых глаз.

пока алек разбирается с покупками у кассы, ауки прижимается к нему со спины и безвольно цепляется за рубашку. от алека пахнет лаймом, ветром и остатками кофе; собачий нос застенчиво принюхивается между лопаток, стараясь пришвартоваться к берегу и вернуться в реальность, из которой он легко выпадает, когда комнаты начинают напоминать бесконечные коридоры закулисья.

если ему предстоит сразиться с тем сгустком разнополярных атомов, которые мешают настоящим человеческим прикосновениям, ауки перепишет любые физические законы, чтобы однажды сделать эти объятия настоящими. может быть, в эту субботу.

может быть, и попозже – он проявит терпение, если почувствует, что алеку это нужно.

- господи, тебе не кажется, что магазины похожи на декорации? – свежий воздух выветривает из головы дым, и ауки заново чувствует реальность. алек, кажется, тоже не желает расставаться, поэтому их ладони цепляются в новый замок. – ой. – он смотрит на сумку, полную бутылок. на алека. и снова на сумку. на лице – озадаченность и неозвученный вопрос. – ты… сильный.

ауки не знает, что это значит, но попытки алека самостоятельно унести все тяжести делают с ним ужасные вещи.

стоило бы не думать о том, на что эти руки способны в принципе, потому что мягкие нежные узелки, завязавшиеся там с пятнадцать минут назад, вдруг становятся тяжелыми как колонны стоунхенджа.

- думаешь? – чужой вопрос предотвращает возможную катастрофу. ауки улыбается и, потрясывая хвостом, раскачивает их руки назад-вперёд. – они, вроде как, считаются символами красоты и преданности, нет? разве не лебеди выбирают себе одного партнёра на всю свою жизнь? я видел, как они делают своими шеями сердечки.

- правда?
ему говорят смотреть, и он смотрит: оглядывает почему-то сначала собственные руки, потом живот, а затем и хвост. речь идёт совершенно не об этом, но ауки – как запертая в стеклянном шаре энергия, бьется наружу даже в самых маленьких незаметных привычках. ему не кажется, что он выглядит как рок-звезда; скорее, как нефор или буйный подросток, решивший вскружить окружающий мир своим самовыражением. на крайний случай – как молодёжная сверхновая альтернативной сцены.

- блин, точно! почему-то я думал сразу в сторону метала. мой друг – ужасный фанат билли джо, он бы с тобой поспорил.

признаваться в мысли, что ты скучаешь по другому человеку – нелегко. хочется быть независимым, однородным с порывами ветра, врывающимися в комнату через окно и также мимолетно исчезающими. хочется быть как кошки – уютными в своём одиночестве, но ауки – истинно собачье сердце со всеми его привязанностями и воспоминаниями-реморами, прилипшими к чужим жизням.

он скучает по томми, по его дурацким шуткам и идиотскому в своих выражениях лице – один в один как его собственное, аукино. они были глупыми и счастливыми каждый беззаботный день, проведённый вместе ( если бы в ауки было чуть больше смелости и чуть меньше гордости – он давно бы склеил керамические осколки, на которые развалилась их дружба; но ауки – трусишка и вредина, как подобает противным скулящим щенкам ).

ауки тоскует сильно и горько, но снаружи на нём не остаётся ни единого следа внутренних войн. в них погибают нервы, клетки и счастливые мечты о будущем, но снаружи его лицо всё такое же чистое как пруды пикканинни. это – уничтожающая любовь к окружающей жизни при совершенном отсутствии рвения к ней.

как кислая конфетка в ядрёно-яркой обёртке.

- у меня, кстати, прозвище «курт» в честь кобейна. уже почти как сценическое имя. – они дали его за сходство в волосах и общий жанр. ауки не был против: всё внутри него стремится стать голосом своего поколения. – ребята в субботу именно так меня звать и будут, ты не удивляйся.

ох, эта суббота.

ауки всё ещё не заглядывает вперёд, но мысль, как алек торопится к началу игры ради него, вызывает вдоль хвоста лёгкую дрожь. его тянет к нему как треснувший корабль на беспросветное морское дно, и ауки поломал бы себя пополам окончательно, если бы алек тут же бросился его лечить.

растущее вожделение расшатывает все привычки; алека хочется обнять и спрятать в тени деревьев, чтобы раствориться в его вселенной как умирающая галактика. он большой и мягкий – привлекательная сокровищница для хрупкой щенячьей любви. ауки никогда прежде так сильно не влюблялся в прохожих и их голоса на краешке памяти, как прямо сейчас ему хочется сцеловать с чужого рта всю его злосчастную мяту.

он услужливо законсервирует свои чувства до субботы; за несколько дней они разрастутся меж его костей как плющ.

- да брось, ты только что уступил мне без спора. будь ты эгоистом, настоял бы на хостеле или просто вызвал такси, не дожидаясь моего мнения. – ауки бы так и сделал. он не совсем думает только о себе; скорее, ему кажется, что все вокруг радостно подхватят его мысли, как ловят бабочек в сачок. если бы он узнал, как некоторым людям встаёт поперек горла его ручной хаос, то, может быть, вежливо спрятал бы его в кармашек.

алек кажется человеком правильным, послушным – хотя бы в рамках закона, которого ауки всепоглощающе избегает. ему не придёт в голову вымачивать волосы в луже или выпрашивать бесплатную бутылку воды у продавца хотдогов, когда её можно честно купить – даже за деньги. даже ради какого-то там беспокойного щенка. такие честные люди часто принципиальные до отказа, но алек – добрый. или влюблённый в момент.

ощущается как привилегия; хотелось бы, чтобы навсегда, а не только на сегодня.

- да, так зовут карандаш. я как-то написал им одни строчки, и понял, что нибби помог мне выразить то, что я держал в себе несколько лет. в тот момент это было что-то вроде долгожданного освобождения, и я понял, что больше не могу им писать, иначе нибби не станет. – ауки безысходно разводит руками. – лежит, пылится в пенале, зато живой. а эко, ну… я тебе его лучше когда-нибудь покажу, ладно?

лицо у ауки быстро преображается в замешательство на грани кошмара, уши жмутся к макушке, а губы раскрываются как у призрака на картине мунка. он замирает; его рука, сцепленная с чужой, тянется вперёд, пока не вынуждает алека остановиться следом.

он терпеливо ждёт, пока тот обернётся и задастся про себя вопросом, в чём же дело на этот раз. хвост напряжённо жмётся к бёдрам, в глазах ауки – почти оскорбление.

- мне!

он хмурит брови и делает шаг вперёд. алеку хочется высказать нереально много: какой он интересный и важный, каким цветом пахнут его слова и в каких оттенках ощущаются тексты, как сильно ауки хотелось бы просто взять и нагло засунуть внутрь чужого мира голову, чтобы увидеть всё сразу и сейчас. но он не спешит; очень-очень себя уговаривает этого не делать, потому что вкусные вещи приятно растягивать.

как можно быстрее пытаются съесть только противное и сухое, чтобы пережить и забыть. с алеком не хочется, чтобы он закончился как книга или кино – ауки бы делил с ним каждый вечер и каждую ночь, отмечая эти счастливые дни кружочками. – мне всё о тебе интересно, помнишь? каждая буква, я клянусь.

каждая секунда, цветущая в груди ауки новым лютиковым золотом.

он крепче сжимает чужую руку, и его мимолётное упорство растворяется в неловкую улыбку. он восстанавливает шаг, тыкаясь лбом в чужое плечо. – дневники – личное, и без спроса я не полезу, но они мне нужны. знай, что мне от тебя что угодно нужно.

глаза честные, по-щенячьи. его привязанность – распутанный алеком клубок ниток, которые он мельтешит в руках с первого их контакта, ещё за прилавком кофейни. ауки никогда не отберёт его – пусть разматывает до тех пор, пока не останется ни одного узелка. может даже разодрать на ниточки, поиграться, разбросать по полу.

котятам можно всё.

- ага, я чувствую себя персонажем компьютерной игры. как будто сейчас вырубится свет, пропадут люди, и я останусь один на один с бесконечными одинаковыми полками, бездной между холодильников и бескрайним коридором. как в backrooms. – ауки смотрит на их сцепленные ладони, несильно раскачивая их туда-сюда. – я немного фантазёр, но ты мне это простишь.

не вопрос, а утверждение. немного наглое, как и весь хаски целиком.

на самом деле, если совсем честно-честно: ауки не то чтобы часто гулял в парке не_один. его друзья ( бывшие, настоящие, нынешние ) – они для гаражей, выпивки, сорванных крыш, запретных территорий, ночных гонок на машинах и всего, что бьётся без паузы как сердце. остановится всего один раз – и всё, конец. ауки не уверен, что вынужденная для алека покраска волос и в самом деле просто приятная прогулка; но они идут вместе как сросшиеся вишенки, держатся за руки и улыбаются. так делают и остальные люди вокруг, а значит – у них почти полноценное свидание.

с губ срывается короткий тоскливый скулёж. ауки выпячивает нижнюю губу, пока послушно следует за алеком по тропинке и слушает занимательные факты про лебедей. они обвязывают голову неприятным жгутом из нарочито спрятанных воспоминаний, как трескается то самое щенячье сердце, если одним днём сменить на нём замки.

- жаль, что люди не возвращаются в твою жизнь. – не попытка сломать счастливый диалог, но и не враньё о собственной грусти. если шанс есть даже у лебедей, коим под перья вшито влюблённое одиночество, то и у ауки – тоже? – я довольно предан. это, наверное, собачье. но мне всегда казалось, что я буду как хатико и сдохну на перроне.

воображать себе свидание, которого нет – гораздо веселее. как и превращать грусть в рекламу своих лучших качеств.

они с алеком летят друг к другу так быстро, что почти катастрофически. как рвущиеся кометы на скорости в триста восемьдесят километров в секунду; за столкновением последует взрыв, способный уничтожить их изнутри. ауки, по крайней мере, точно.

ладно, возможно, это все – лишняя драматургия. но ауки всегда так чувствует ( сильно ).
как будто сквозь наэлектризованную воду – очень-очень-чересчур.

и алек рядом с ним нежен до одури, как не бывают нежны даже близкие люди, что кажется то ли неправильным, то ли маленькой надеждой. ауки прячет её внутри; снаружи только кокетливо_дурашливо улыбаясь и послушно снимая худи. ему нравится, как алек бодро перенимает на себя инициативу, будто вся эта затея вылезла родом из его головы, достаёт импровизированную кисточку, промывает стаканчик, смешно морщится и деловито трясётся над инструментами – со стороны как будто бы даже имея багаж необходимых ему знаний. ауки нравится, когда о нём заботятся, когда ухаживают, когда любят; алеку почему-то даже не требуется об этом говорить – он делает нужное сам.

( как не делал никто раньше – и это ощущается нежно ).

ауки садится на корточки рядом, наблюдая. потом прячет уши и валится на траву задницей, когда устаёт стоять над чужой душой.
реакция алека вызывает усмешку; ауки, кажется, доволен до всей глубины души тем, что всё ещё способен его чем-то удивить, даже если это простое отсутствие собачьих ушей.

- ого.

он, вообще-то, не знает, к чему это «ого». просто алек так близко, и вообще.

- да, конечно.

получается как-то слишком вежливо и непривычно, ауки даже улыбается скромнее привычного, хотя ему в возникшей близости совершенно точно комфортно и хотелось бы только ещё. он комкает розовую худи в мячик и кладёт к себе на колени, пробегается глазами направо и налево, кусает внутреннюю сторону щеки и добирается до губ – самого уязвимого для его зубов места.

- мне хочется пощекотать тебе живот, но боюсь, что ты выколешь мне чем-нибудь глаз в отместку. – руки ауки покоятся на месте, превозмогая наделать пакостей. чужие – массируют голову, втирая пахучую краску в мягкие кучерявые локоны.

приятное чувство скребёт позвоночник и касается самых пяток; ауки довольно и звучно улыбается, прикрывая глаза и позволяя хвосту самовольно стучать по траве, создавая белый шум. если бы он был котом, то обязательно бы замурлыкал, но в его ассортименте только смешное фырчание и сдавленное желание удовольственно замычать.

этот неспокойный рот срочно хочется чем-то занять.
ауки вовремя вспоминает о своём небольшом таланте превращать рифмованные слова в музыку; выбор песни приходит в голову как-то слишком быстро, словно ауки приберёг её для этого момента в аккурат до их первой встречи.

🎵  flower face — spiracle

алек похож на дорогие штуки с прилавков минималистичных магазинов, кадры пинтеровской эстетики и комнатные цветы с лаконичными крупными листьями. ауки на его фоне – шумная цветастая тряпка бохо, грязные исписанные андеграундные шоурумы и рассыпанные по полю цветники диких сорняков. ауки, как маленький лесной гоблин, хочет украсть все алековое к себе в поросшую травой берлогу с запахом табака и канареечных перьев; среди того, что у него есть, алек – золото и изумруд, редкость, диковина, драгоценность и реликвия, не похожая больше ни на что. его маленькая особенность, новое слабое место, в которое тычет каждый солнечный лучик на чужом лице ( хотелось бы собственными пальцами, вот так раз десять или до бесконечности ).

алек – живой настоящий человек, и его не украдёшь и не спрячешь, а очень жаль; ауки в своём сознании уже выделил тому целое место, украсил его бумажными гирляндами-звёздочками, подготовил развлекательную программу и забронировал билеты на целую кучу концертов, которые они просто обязаны посетить.

музыка, она ведь – самый крепкий мост из всех существующих, что могут связывать старательного студента обсерватории и юного рок-музыканта; у ауки спрятано по карманам столько фейерверков и украшенных в сюрпризы коробочек, что удивлять алека ими хочется ещё почти всю оставшуюся жизнь.

вот так вот сразу.
ещё чуть-чуть, и можно вести под венец.

- так ведь эгоисты не договариваются. – он забегает вперед, оборачивается, улыбается, всё такой же приклеенный к алеку как жвачка к обратной стороне стола. если бы не вся эта карамель и шоколад, он бы и пах как самый настоящий бабл гам, одетый в розовую худи и джинсы с такими же яркими пятнами. как хуманизация орбита по пятьдесят крон. – не сопротивляйся тому, что ты хороший человек. мне это очень нравится ( как и ты, алек ).

как будто бы то, что любит ауки, должно казаться для алека аргументом.

какие бы сумасшедшие циклоны не разносили на своих языках безумные аукинские идеи, он – не столь опрометчивое существо. удивительное для тех, кого он подхватывает под ручку в кофейне и уводит купаться в фонтан, но подставы и ужасов ауки ждёт временами и от самых для него близких – даже если они зовут себя твоим отцом и просят улыбаться на семейном фото, которое бесит тебя потом висящее на стене каждый ебанный день.

ауки – ребёнок солнца и ветра, но совсем-совсем не дурачок. он не бросается раскраивать душу каждому встречному с нежной улыбкой на лице, распускать секреты как узоры старого макраме или знакомить бродяжек с молчаливыми искусственными друзьями своего трейлера. распахнутый как открытая книжка с большими видными буковками, ауки умеет быть удивительно скрытным – словно послания, спрятанные где-то между её строк.

он не пытается быть таинственным незнакомцем, но всё в его душе непонятно и спутанно даже для него самого.

алек – удивительный; нет, он поистине и взаправду поразительное для ауки чудо, которое отыскивает для его дверей всё новые и новые ключики. ауки открыт для него как будто уже по умолчанию, даже не старайся. здесь и звонкий смех, и выложенные дорожки до пикников на берегу лебединого озера, и отложенные на потом знакомства с друзьями-черепами и карандашом. всё готовое и ждущее алека вот уже семнадцать лет прямиком с самого рождения ауки.

он, конечно, не знал.

о том, что может вверить себя в руки к другому мальчику, выпрашивая у судьбы его побольше; и о том, что мальчики бывают такими поразительно безопасными от природы – алековы слова, прикосновения, идеи – всё окрашено в тёмно-зелёный цвет ( ему бы подошёл цвет мичиганского университета; но кто только даёт все эти глупые имена цветам? ).

стало быть, алек – единственный в своём роде, потому что еще никого другого такого же, ауки не видел и не чувствовал.

ни-ко-го.

- вот ты задница. – почему именно, ауки не объясняет. просто наращивает маленькое игривое возмущение в груди и ленится его рефлексировать.

может быть, оно совершенно случайно смещается на алека в попытках обозлиться на окружающий мир – за то, что не проявляет к его внезапному прекрасному принцу бескрайнего любопытства. по мнению ауки, алек – такой до ужаса интересный, что разбирать и собирать его как лего можно сколько угодно. и как это его дневники могут быть никому не нужны?

да ни за что.

- я буду воспринимать их как романы от лица ненадежного рассказчика. пора привыкать к этому – у тебя же всегда так, да? – ауки мнёт алековы пальцы собственными; его рука в чужой кажется меньше и идеальнее, словно писанной как дополняющая деталь ( или ему хочется, чтобы так было ). – ты встретил хотя бы одного человека из своей головы? хотя бы раз в жизни?

насколько рискованно сталкиваться в реальности с теми, кого ты в своём сознании отчасти дописываешь сам? алеку приходится придумывать концовку самому, катать её на языке как разговоры с самим собой, разгонять мысль со случайным знакомым под кружку мятного чая, загадывать в дневнике тайну, которую никогда на самом деле не вскрыть. алек, кажется, не видит хорошие вещи; такому мягкому, честному человеку жизнь подбросила тяжёлые сны – как будто искала гармонии, разбрасывая на чаше весов свои буйки.

алеку приходится нелегко. такие путаные клубки воспоминаний травят голову. про таких говорят – у них в голове тараканы. и у ауки они тоже есть, поэтому он понимает даже лучше, чем бы хотелось. но всё же: алеку бывает трудно. очень.

ауки почти уверен, что нежное синтепоновое сердце алека невольно сглаживает в чужих историях углы.

он может встретить того, кто из его историй так и не выбрался; не пережил; встретил что-то страшнее. ауки всей душой хочется сохранить алека как сокровище, которое он утащил к себе в лес, чтобы светило и тешило его такого сладкоежку медовыми улыбками и в холод, и жару.

- я думаю, примерно всё?

если собачий нос умеет чувствовать слабости, то алек вот весь перед ним: почти уже заболел. ауки частенько самодовольничает, прощупывая мягкие места других людей и инстинктивно на них надавливая. алек – не рыбка, но на крючки ауки вешается почти самостоятельно, прыгает в рыболовные сети, скупает ему баклажки с водой и обцеловывает вниманием, не касаясь. – а то, что ты мне не простишь, я делать не стану. всё просто!

хвост дерзко дёргает в сторону, и щенок кажется самым важным на свете, спускаясь по тропе вниз. он как будто завоёвывает уже оккупированные замки или вскрывает открытый замок, ведь алек даже не принимает попыток ему сопротивляться – совершенно ни одной.

напротив: алек оборачивает ауки в объятия, и вот он, словно маленький ребёнок под одеялами, читает свои сказочные книжки, всё ему нипочём и никто не сможет проломить эту неприступную твёрдую стену из простыней.

но ауки вырос, и желания его – тоже.

он чувствует чужой запах – мягкий, нежный, мускусный, мужской. женщины так не пахнут. это очевидно и в какой-то степени примитивно, но в ауки оно отзывается нехорошим для него образом – навязчивой взволнованностью, охотой вдохнуть аромат глубже и стремлением остаться в этих объятиях на долгую-долгую ночь. это всё – совсем недетское и непубличное, но ауки расслабляется в руках алека почти мистически легко, сокрушая на него весь свой небольшой вес.

алек мог бы утешать его разными способами, и каждый из них будет рабочим – ауки уже это знает, потому что ещё никогда другой мужчина не действовал на него так, чтобы он синонимизировал его с безопасностью.

это минимум непривычно.

максимум – ауки не хочет об этом думать и благодарно улыбается, решаясь заглянуть алеку в глаза, пока заботливые чужие руки всё еще обнимают его за плечи.

- лаааадно, не сдохну. – певчий тон возвращает голосу прежнюю весёлость, и мир как будто бы снова возвращается в круги своя. – благодаря алеку оксену, не иначе.

и никто из них даже не знает, насколько ауки прав.

- первая встреча, а ты уже видел меня не в лучшем свете. – он щедро улыбается. – нравится?

кажется, что им обоим сегодня любится совершенно всё, а не понравиться – абсолютно нечему.

попытки избежать столкновения губами ощущаются как мучения сизифа, и ауки мнёт несчастный берет между пальцев в доказательство беспорядочному сражению мыслей в его голове. при детальном рассмотрении алек ещё красивее – ауки видит каждую родинку, каждый шрам, и всего этого хочется коснуться своими губами просто невыносимо, но томительно и мучительно приходится держать себя в руках. «когда-нибудь» утешительно растекается вместе с лаской от чужих рук, втирающих в кожу головы краску; «рано или поздно», «обязательно», «может быть, в субботу» и десятки новых словосочетаний забивают голову щенка как перьевую подушку.

если бы алек знал, сколько красоты в нём видимо аукиными глазами, он бы посчитал себя самым красивым мужчиной на свете и никогда не расстался с собственным отражением. ауки ревниво думает, что не поделит его даже с копией, и загадывает жадное желание, чтобы алек не любил себя больше, чем его способен полюбить ауки.

восторг в его глазах обретает формы звёзд, когда алек слаженно вливается в песню, будто инструмент; ауки включается как лампочка, хвост ерзает, а песня приобретает тёплый оттенок его улыбки. алек делает это ловко – ещё бы, ведь они подходят друг другу как скрипка и смычок, идеально.

и когда они замолкают, тишина на мгновение кажется интимной.
если бы только ни эта краска, люди и солнечный день.

если бы только они могли оказаться с алеком в темноте.

- как и ты, – комплимент игривый, невинный; ауки совсем не охотник до чужих сердец и даже не любитель. он маленькая смешная кокетка с природным, спасающим его обаянием, но честным непослушным языком. – flower face. честно, знаю только эту песню, но очень хорошо её чувствую.

прямо сейчас, конечно.

алек заканчивает, и волосы в хвосте кажутся удивительно тяжелыми из-за краски. пользуясь свободой, ауки оборачивается, приближаясь к алеку почти до миллиметров, стоя на коленях и двух руках прямо между его ног. до лица – один неаккуратный порыв ветра. – подаришь мне свои молочные зубы?

алек всегда так много моргает, будто старается сморгнуть этим пыль, которую поднимают в его голове всполошившиеся мысли. ауки прыскает смехом и валится на задницу, хвост смягчает падение как пружина. – шучу, это жутко. хотя, я люблю жуткие вещи. мы должны посмотреть мои любимые фильмы когда-нибудь. я почти уверен, что ты о них даже никогда не слышал, потому что они настолько нишевые, что популярны разве что в другом мире.

за полчаса ожерелье из булавок превращается в труху: ауки разбирает и собирает его трижды, отсчитывает от туда штучек шесть-восемь и лепит из них браслет, который надевает алеку на руку. у алека руки, как и прежде, сводят ауки с ума – вынуждают нейронные клетки двигаться в непривычном темпе и сочинять выдумки из будущего, где эти руки трогают ауки где-нибудь, ну везде. он ведёт пальцем вдоль чужого запястья вверх, а обратно – уже тремя, нежно-нежно, слегка щекотно. обводит круги на ладони, разглаживает их большим пальцем и не знает, чем закончить своё путешествие, поэтому просто вздыхает и сворачивает чужую ладошку в кулак.

- насколько сильное разочарование ты испытываешь от разрушенных планов? – речь не предвещает ничего хорошего, особенно когда ауки встаёт на ноги первым. это даёт ему преимущество перед алеком в скорости и безумии – а последнего у щенка хоть отбавляй. ауки улыбается лукаво и хитро, щурит глазки, опускает напряжённый и готовый к чему-то хвост, – я хочу знать, – и даёт дёру в сторону озера.

- людям так не хватает внимания, что приходится вешать на себя чужие ярлыки. глупо и грустно сразу. – как существо нежное и любящее, ауки способен временно менять своё и чужое сердца местами, чувствуя его изнутри. это не магия, не волшебство и не дар; банальная эмпатия, вытреннированная книжками, воображением и сотнями часов, проведенными у окна в попытках угадать, как живутся чужие жизни – те, что не заперты в четырёх стенах в родителями-надзирателями и решетками, страшно напоминающими нотный стан.

вот бабушка, уронившая яблоко через дорогу, или мужчина, ругающийся в телефон. да даже щенок, резвящийся с листьями по ту сторону забора, куда ауки не разрешали ходить. он занимается этим до сих пор – и даже до встречи с алеком, прямиком посреди дорожного перехода.

это так интересно; как и всё-всё на этом свете. и алек ему интересен – просто до какого-то безумия.

даже свобода не смогла задушить в щенячьем сердце всего его безграничного любопытства – что уж там какая-то грусть. ауки знакомо желание привлечь чьё-то внимание и сузить кругозор до собственной жадной персоны, но его чувства принадлежали фигурам чётким и обозначенным, их можно было интерпретировать в друзья / симпатии / физические существа. их можно было потрогать. фанаты трогать алека не могут ( слегка по-алчному и хищно ауки благодарен за это ), но он им по-настоящему сочувствует.

просто потому что каждое существо в этом мире от воробья до человека заслуживает любви достаточно, чтобы не притворяться кем-то другим.

ауки нравится нравиться алеку – очень просто и ясно, как природное желание одного человека поселиться в сердце другого; когда ты, сам того не замечая, бродишь мимо объекта своей симпатии, виляя хвостом, или изображаешь на лице не ту сумасшедшую степень заинтересованности, которая заражает тебя в действительности. только у ауки не выходит даже притвориться – он весь целиком обмазан энтузизмом и неравнодушием, весь такой липкий как мёд и как следы оторванного скотча, весь взбудоражен, шерсть торчком и уши вверх ( просто щенок, которого подкормили на улице, и теперь от него не отвязаться ).

алек не похож на того, кто даже захочет.
кому это в принципе придёт в голову.

– правда? – фраза уже почти любимая, вымолвленная за сегодня в пятый раз, как будто пережить приятный опыт единожды уже не хватает и нужно дважды.

скажи, мне не кажется? ты тоже это чувствуешь? правда-правда?

вдруг довериться друг другу так, чтобы влюбиться в незнакомца и не сопротивляться этому. для каждого из них в сегодняшней встрече открывается что-то новое, и ауки хочет сохранить каждый взгляд, каждое движение чужих губ на бумаге; посвятить алеку страницы своего блокнота; нет-нет, завести под алека свой, ещё не испачканный шумом аукинских страхов, ужасов и невидимых звучных ошибок, поселившихся во всех углах дневника. подарить ему своё место на импровизированной полке, познакомить с нибби и эко через следы ручки-карандаша, навсегда оставить в стенах трейлера, ставшим ауки гнездом до нового перелёта.

алека хочется себе целиком и полностью – такого нежного, слегка опаздывающего, смаргивающего непонятки и с тёплыми заботливыми руками, втирающими краску. ауки откидывает голову назад, немного мешает этим, но издаёт ужасно довольные щенячьи звуки – не хватает только выпущенного языка и собачьего дыхания. когда алек касается чувствительных участков ( ближе к затылку и ушам ), у ауки всплывает хвост и поддёргивается стопа в знак особого удовольствия. он не боится выглядеть глупо, не боится себя-щенка.

он с алеком не боится ни_че_го в принципе; ничего, что ужасно пугало бы его дома.

у алека сердце-простыня, на которой можно уснуть и расслабиться.
в алеке хочется раствориться отчаянно, как в тёплой воде после нескончаемого холодного дня.
алек-алек-алек; ауки катает его имя на языке, и оно греет его рот как сладкие леденцы от кашля, которые были единственным приятным мгновением любой простуды.

- не хоррор. но ты ведь всё равно позволишь мне держать себя за руку? – ответная улыбка-одобрение, словно просьба не прекращать флирт. ауки, в самом деле, не привык слышать его от красивых-высоких-ухоженных-и-нежных мужчин с именами сказочных принцев, и мгновенная мысль об этом поднимает в его животе даже не бабочек, а целые стаи голодной саранчи. – это артхаус. он жуткий и стрёмный. там не будет скримеров, но ощущение дискомфорта – с первой минуты. говорят, что после её проката по тифлису и лейпцигу прошла волна убийств с каннибализмом, представляешь?

каждое своё слово ауки произносит легко, как будто его никогда не волновали ни убийства, ни ужасы – очень противоречиво для мальчика, который всей душой сопереживает придуманной ими берри синнамон и людям-обложкам с перекрёстка. между искусством и реальностью есть грань, часто болтающаяся возле безумия.

он знает об этом по себе;
но снаружи только смешно морщится на влажные салфетки, послушно гнётся вбок и щурится, когда прохладная ткань под весом чужих пальцев сминает ему уши. они чувствительные и ранимые; ауки прячет глаза в колени алека, сжимает ладошки в кулаки и комкает разбегающиеся мысли в кучку – те пытаются думать только об одном ( у него мурлыкающие интонации, добрые улыбки и забота изо всех щелей. с ума сойти ).

- работы этого режиссёра меня всегда восхищали тем, сколько в них мистицизма. знаешь, они, типа… не такие, как обычные фильмы, в них есть влияние чего-то извне. очень похоже на то, как в реальную жизнь крадётся что-то, чего ты не приглашал.

не лучший выбор для первого свидания, но ауки весь набит нестандарщиной как перьями подушка ( и кто сказал, что из всех свиданий именно оно будет первым? ).

что, они пойдут на свидание?

это ведь для парочек, да?

ауки чувствует тепло алекового тела и оно действует на него утешительно, почти лидокаин. им не нужно соприкасаться, чтобы пёсьи мысли хоть чуть-чуть ему подчинялись, избавляясь от своей привычки скручиваться в ураган. удивительная заразная структурированность; алек чем-то похож на лекарство, а чем-то на тёплый плед, которым можно укрыться в дождливую погоду. – подожди ещё, он не завершён. но у меня с собой нет всего необходимого, так что придётся поносить недоделку.

и движения его пальцев нежные-нежные; ауки даже позволяет себе представить, как бы вот это всё, что он совершает с его ладонями, могло бы ощущаться на голом теле – где-нибудь в районе рёбер или ключиц.

как нежно алек способен касаться других его чувствительных мест? как глубоко лезут под кожу его поцелуи; как они остаются следами на поверхности навсегда, чтобы их можно было трогать снова и снова переживать; и как разнится это с тем, что ауки уже привык чувствовать. диссонанс кипятит ему голову как чайник, побуждает на необдуманные вещи, вынуждает его трепетать и гореть от простейших прикосновений к рукам – как дикое животное, впервые столкнувшееся с заботой.

он такой чувствительный, что иногда до слёз.

страшно подумать, что будет дальше, если упомянутая саранча уже вгрызается в стенки его желудка.

он убегает от алека, громко-прегромко хохоча, едва не спотыкаясь по дороге и удачно избегая возможности свалиться в воду кувырком. он надеется, что алек бросится следом – и алек это действительно делает, но ловит его у самой воды и кружит вокруг.

ауки в моменте чувствует себя так радостно, что забывает о существовании в мире таких слов как «зло» и «несчастье».
от алека теперь пахнет травой и ветром – маленькими следами свободы. от ауки – алеком.

( его новый любимый аромат ).

- они тебе не нравятся! я хотел отомстить! – ничего он не хотел. только, чтобы алек держал его крепко-крепко, пока не отомрут руки, а ноги не покроются холодными острыми колючками по всей длине. – и как же тебе обо мне заботиться, если я всегда буду в полном порядке!

ауки смеётся и жмётся к алеку спиной, смотрит на него глазами-блёстками и выглядит так, будто чего-то уже очень давно от того ждёт; алек прижимает его к себе тоже, и у него сердце бьёт по ауки в ответ так оглушительно громко, что рот сам по себе закрывается и сменяет улыбку с весёлой на понимающую. знакомое такое чувство, когда все внутренности хотят выскользнуть наружу, потому что нутро стремительно закручивается в центрифугу. ауки накрывает чужую ладонь своей и думает, что ритмы их сердцебиения сходятся почти один-в-один, а у алека так красиво падают на лоб взъерошенные бегом волосы, что такая вольная причёска нравится ему даже больше.

- а.

мягкий толчок вдруг выбрасывает из сказки и топит щенка прямо во что-то тёмное и тяжёлое; оно застревает в горле комом, и его не получается сглотнуть. при других обстоятельствах оно бы потемнело в глазах и нашло отражение в нетерпеливых сжимающихся пальцах на плечах алека, но сегодня ауки приходится изображать из себя мальчика гораздо более стойкого, чем он есть.

а. оу.

ауки на мгновение даже выпадает из действительности, пытаясь сообразить, что же ему ответить.

ему таких вопросов никогда не задавали – по крайней мере, они не придавливали его к земле как мультяшно свалившаяся на башку наковальня.

он находит силы прижаться к алеку заново и провести ладонью по его щеке. между ними уже привычно мало места, и у ауки взгляд на вид покорный – но это обманка. – мне нравится, когда со мной обходятся ласково, хотя обычно это не работает.

ауки знает, что чужая, испытанная в меру власть его впечатляет. в сочетании с внешними данными алека, его чуткостью, ростом и нежеланием причинить вред, это – припрятанная под рёбра искома, жажда и нужда, не признанная и не озвученная им вслух. от неё хочется заскулить, торопливо затопать лапами и заставить себя утешить. мысль новая, ещё не такая ядовитая, как могла бы быть, благодаря свистящему между ними свежему воздуху и полным кислорода лёгким.

- я пытаюсь представить тебя строгим, – и представляется оно легко и гладко, как назло соблазнительно, – и я думаю, что ты можешь попробовать в следующий раз.

ауки щёлкает алека по носу и мгновенно отворачивается к своим вещам, садясь на корты. когда алек не видит его лица, ауки позволяет себе разомнуть на нём мышцы, сощуриться и расслабиться обратно, не в силах справиться с приливом эмоций, окативших его ( а лучше бы просто нырнул в фонтан ( нет не лучше ).

он прижимает худи к груди и собирается с духом развернуться обратно, но вот это да.
алек по-прежнему такой же привлекательный.

и дурацкий.

ауки смеется, беззлобно толкая алека в плечо. – я не собирался, но теперь очень хочется, – и послушно наклоняет перед ним голову. – не ослепни только, ладно?

вода немного жжётся на затылке, и нога реагирует дрожью на желание всё там почесать. ауки молчит и дует щёки, задерживая дыхание и прячась от воды, пока чужие пальцы приятно ковыряют волосы, промывают пряди и массируют кожу; это длится не так долго, но ауки как будто переживает небольшой ад, наконец, вскидывая мокрые волосы и сильно почёсывая каждую образовавшуюся язвочку на голове.

- со стилистическим дебютом! как оценишь собственную работу? – он вытирает голову худи; после неё над макушкой снова торчат любопытные уши – мокрые, лохматые, но сохранившие родной бурый цвет.

хвост яростно машет в стороны, и ауки нетерпеливо ему поддаётся, дёргая бёдрами следом. он делает пару шагов вперёд, стирает взмокшим худи что-то алеку с шеи и бросает её в траву. там – беспорядок, вывернутый рюкзак, мокрые брызги, испачканный в зелени чехол и удивительно спокойный котёнок, дремлющий рядом. ауки едва не подпрыгивает на месте, вспоминая, что по карманам у него разбросанно недоетое кошачье печенье. – йеппе!

он падает на колени в полуметре от тоналя, выворачивая все остатки, и смотрит на алека как будто даже виновато. в словах заметно между слов хрустит тоскливая грусть.

– проводишь меня до остановки?