у чонсу тёплые руки, они оглаживают бёдра джу, согревая под одеялом. джуён весь льнёт к нему, уставший, продрогший, с влажными и липкими после душа волосами. чонсу это немного бесит, он ворчит и убирает их за ухо – но всё равно нежно, по-особенному, как только он умеет. джу валится на бок, подпирает под себя подушку и сворачивается вокруг неё в ожидании, что чонсу обнимет его со спины. он оборачивается, капризно тянется губами за поцелуем, ждёт сонной, ленивой ласки, мычит,
хнычет,
[indent]но поцелуя всё нет.

- вставай, соня.

джу с трудом открывает глаза; солнечный свет, по ощущениям, безжалостно пытается вырезать его глазные яблоки с корнем. кай стоит целиком одетый, с рюкзаком и гитарой в чехле, облепленной разными стикерами, значками и прочим гиковым мусором. он наклоняется, чтобы приветственно поцеловать джуёна в сухие губы, но джу протестующе мычит и разворачивается, поджимая ногами одеяло.

когда-нибудь сквозь сон он обязательно назовёт кая чужим именем, и всё будет кончено.

- я пошёл на запись. – кай смотрит на часы, потом на окно, а после – вновь на джуёна. – время два часа дня, если что.

- мхм. – что-то между междометием и вздохом.

джу проваливается лицом в подушку, чтобы спрятаться от неадекватного солнечного света, щебета птиц, запаха цветущих деревьев и прочих бесячих следов весеннего безумия. в горле так сухо, что не получается увлажнить его слюной.

- я там тосты сделал. поешь, прежде чем уходить. и… если планируешь удушиться, будь добр делать это не в моей постели.

- а в ванне можно?

кай застревает в дверях с лицом, полным скептического недоумения.

- нельзя. нигде нельзя. – джуён раздражённо закатывает глаза. ему везёт на зануд.

в желудке – какое-то восьмибальное землетрясение по шкале рихтера, но джуён игнорирует его, принимая позу из собственного сна и скручиваясь до онемевших конечностей. щелчок двери отзывается острой головной болью, и джу приходит к логичному выводу, что последняя хиросима вчера была явно лишней.

он не уверен, что хочет впихивать в себя тосты, но если ничего с ними не делать – кай, наверное, обидится?

на кухне его телефон раздражается громким звонком, и джуён как можно быстрее поднимает трубку, чтобы унять головную боль.
звонит хёнджун.

- чего?
- не разбудил?

это, как минимум, странно. его друг из тех, кто предпочитает писать, а не пиздеть.

- если бы позвонил на пять минут раньше, то разбудил бы, но тебе повезло.
- класс. как себя чувствуешь?

а это странно вдвойне. джуён, вроде как, не выполз из комы, не переболел чумой и не вышел из рехаба.

- страдаю от похмелья, а так норм. случилось чё?
- ну, в некотором роде да.
- рассказывай.

хёнджун некоторое время молчит и, как только джуён открывает рот, чтобы его поторопить, говорит:

- чонсу приезжает послезавтра.

- джу?

два года у него ушло на тупые попытки начать жить заново.

два проклятых года.

_семнадцать тысяч часов, чтобы перебить чужой голос музыкой. _шестьдесят миллионов секунд, чтобы забыть его лицо. _семьсот долбанных дней, потраченных на иллюзию сепарации, чтобы чонсу сломал всё за одну секунду, одним приездом, одним своим фактом существования – будто мучения джуёна ничего нахуй не стоят.

джуёну хотелось бы громко выплюнуть в чужое лицо, как он его ненавидит, не хочет видеть и лучше бы тому убраться к чёрту подальше, пока терпение джуёна окончательно не дало сбой, но он этого не скажет. джуёну не составляет труда соврать; он просто не хочет. каждое из этих слов – полный пиздёж. к его же сожалению, он влюблён в чонсу в той же степени сильно, как злится. желание сначала ударить по чужому красивому лицу, а потом самому же зализать раны, перетянуто вокруг его горла семью узлами.

- джу, скажи что-нибудь.

челюсть не поддаётся попыткам говорить, её кости скрипят, когда джуён открывает рот. он хлещет воздух, будто выброшенная из моря рыба, и кислород на вкус как горький крепкий алкоголь, обжигает горло. хёнджуна, вероятно, пугает эта тишина, но джуён напуган ещё больше.

их с чонсу реакция друг на друга непредсказуема.

джуён хочет насилия и любви, но не знает, как поведёт себя в действительности.
то, чего хочет чонсу, не знает даже он сам. он никогда этого не знал.

в этом и была _их проблема.

джуён отрезал его из своей жизни как твёрдую неприятную опухоль, но в ответ по телу только расползлись метастазы. он не знает, как у чонсу дела, не знает, как он живёт и не знает даже, есть ли у него кто-нибудь ( и по ощущениям, положительного ответа он просто не выдержит ). может быть, он изменился, может быть, остался всё таким же безнадёжным ослом с синдромом отличника, но джу, к несчастью, любит его любым. он даже не знает, как чонсу сейчас выглядит, но почти точно уверен, что встретит его в первом же сне, как только они столкнутся.

- хочешь, я приеду?

- не надо.

слова изо рта джу звучат как пережёванные, сморщенные, их сложно разобрать. хёнджун повторяет вопрос увереннее, чуть настаивая на положительном ответе, но джуён снова отказывает.

хватит с него подтирания соплей. все два года они толпой носились с ним как с писаной торбой, а толку.

- зачем?
- что «зачем»? зачем мне ехать к тебе?
- нет. зачем он здесь?

джуёну страшно даже произносить его имя вслух, словно с каждой буквой чужой образ становится реальнее, обретает форму и материализуется прямо напротив. это настоящая пытка: знать, что они с чонсу в одном городе.

- он забрал документы из вуза. хочет увидеться.

бросил юрфак? ха.
лучший ученик ёнсей юнивёрсити соображает со скоростью один вывод в месяц.
безголовый баран. кретин. недоумок. тугой идиот.

- ну и… мы его звали.

в отличие от джуёна, никто больше не выбрасывал ким чонсу из жизни. они созванивались, общались, переписывались, работали вместе, отдавали чонсу в работу джуёновы бестолковые текста про новую безвыходную реальность. с его разрешения, конечно, данного не от всего сердца.

джуён не знает, что чонсу известно о нём. знает ли он про его антидепрессанты, очередь брошенных любовников, работу и отрезанную пуповину от отчего дома? хочет ли он вообще об этом знать?

- ну и ладно. увидитесь без меня.

- джу.

джуёна тошнит от этого аккуратного, обходительного «джу». ему хочется, чтобы хёнджун засунул его себе в жопу и пошёл следом за чонсу, но он любезно проглатывает всю свою желчь и просто молчит.

- ты же знаешь, мы всё время звали его к нам работать. он наконец задумался об этом.

джуён медленно, судорожно выдыхает и нарочно молчит, чтобы не дай бог не сказать то, что он действительно об этом думает. это слышно на том конце телефона, но как же джуёну похуй.

«ты же знаешь». ничего он, сука, не знает.

хёнджун намеренно использует слово «работать», чтобы спрятать за ним «мы все хотим быть вместе, как и мечтали». джуён не может осуждать их за это, потому что он тоже больше всего на свете хочет, чтобы всё было как прежде, но в его случае как раньше уже не будет. они знают это. чонсу наверняка знает это. все это, блять, знают. так хули?

- давай я приеду?
- да ёбаный ты рот, – джу морщит переносицу до чёрных пятен под веками, – не надо. я же сказал, что не надо.

хёнджун замолкает. джуён знает, что всем вокруг уже остопиздело оказывать ему поддержку, и его бесит, что они продолжают делать это даже тогда, когда он уже давно о ней не просит.

- делайте, что хотите. ты в курсе, что я не хочу его видеть.

по мнению джуёна, разговор здесь окончен. он бросает трубку и на всякий случай выключает телефон полностью, чтобы друзья не трахали ему мозги просьбами присоединиться. он в душе не ебёт, как смотреть в глаза чонсу, как улыбаться ему и, тем более, выступать на единой сцене. вся их химия была выпотрошена стервятниками как брюхо мёртвой собаки, и собрать её заново уже невозможно. джуён может играть замечательного лжеца сколько ему угодно, но его изрядно достало притворяться.

у него нет желания учиться.

нет желания расти и играть в этой группе.

он бы с радостью освободил место для чонсу и бросил всё это к чёрту, но в таком случае вообще всё, что он делал в своей жизни, было бессмысленно – музыкальная школа, побег из дома, все эти ссоры и уже минувший год дрочева в университете. буквально каждый шаг в его жалкой жизни был сделан зря.

чонсу прилетает в среду вечером, и все, кроме джуёна, собираются в аэропорту, чтобы его встретить, а потом едут отдыхать в бар недалеко от дома. джуён в этот день едет на какой-то концерт вместе с каем, много пьёт и засыпает сразу, как оказывается в его постели. следующие два дня он торчит в кампусе до вечера, ночует по впискам и почти не отвечает на чужие сообщения, будучи недоступен. в субботу джуён берет позднюю смену и до ночи помогает каю демонтировать сцену, после чего бесцельно гуляет по улицам бостона до самого утра, пока не решается заглянуть домой, чтобы взять с собой новые вещи.

джуён открывает дверь около семи утра и слышит запах жареного мяса на сковороде. примерно в это время джисок встаёт на пробежку и готовит себе яичницу с беконом, и джуён разочарованно морщит нос, потому что он надеялся застать момент, когда джисок уже ушёл, а сынмин ещё не проснулся. он разувается, оставляет телефон на тумбочке и лениво плетется вместе с сумкой до спальни, волоча её по полу.

на кухне, напротив плиты, почему-то стоит не джисок, а чонсу.
джуён замирает там же, словно на него навели дуло охотничьей винтовки и собираются выстрелить.

время останавливается, а с ним, кажется – его собачье сердце. джуён не дышит и не шевелится, проглотив язык.

они смотрят друг на друга, и в этой тишине мысли удивительно громкие, оглушительно шумные. джуён думает, что это нечестно – встретиться с чонсу вот так. что это несправедливо видеть у себя дома того, кого он несказанно хочет, но не имеет права касаться. что чонсу, кажется, вырос ещё больше; что он красивый – невообразимо чудовищно красивый – и джуён никогда ранее не чувствовал себя таким несчастным при взгляде на этого человека.

этот шум похож на скворчание червей на раскалённом асфальте; джу хочется заткнуть уши, но он не может пошевелиться или вздохнуть. на только что сонном лице видны отпечатки ужаса и неверия, рот приоткрыт.

джуён паникует.

вся его мечта – настоящая, единственно осознанная и понятная ему сейчас – прямо напротив, близко, всего в метре от него. вселенная играет с ним в злые игры, лишая потихоньку всего, что приносило ему радость, а теперь так злобно и бесчеловечно глумится, сталкивая его нос к носу с любовью его прошлой, ещё счастливой жизни.

он будто встретил живым того, кого давно похоронил. джуён так скрупулёзно выковыривал симптомы чонсу из своей жизни, что избавил себя от иммунитета к встрече с ним в реальной жизни. даже зная, что чонсу где-то рядом, он не был готов увидеть его вживую – это недопустимо близко, страшно и почти невыносимо.

что он должен сейчас испытывать?
боль?
облегчение?
злость?

надежду?

если чонсу что-то ему говорил, джуён этого не услышал. он делает несколько шагов в его сторону и тихо, неуверенно спрашивает: ты правда бросил юрфак?

у джуёна сложное лицо – по нему не до конца понятно, что у него на уме. с таким лицом можно броситься за утешительными объятиями, дать пощёчину, расплакаться или внезапно просветлеть. джуён и сам не знает, что именно он чувствует; его эмоции разномастные, разом наваливаются со всех сторон в неразборчивую кучку. джуёну некогда рыться в ней, чтобы что-то понять.

он до самого конца не верил, что чонсу забрал документы из вуза. как будто хёнджун вообще стал бы ему врать.
груз, который разделял их, когда они ещё были вместе, теперь сброшен. препятствие уничтожено. больше никаких преград, якорь крепко сцеплен с почвой.

но когда джуён получает положительный ответ, его брови хмурятся, а рот – злобно кривится. теперь уже поздно – не для чонсу, а для джуёна. решение, подарившее чонсу свободу, для джу выглядит как тупое, наглое издевательство.

он грубо и сильно толкает чонсу в грудь.

- тебя не было с нами два года, чонсу! два ёбанных года!

джуён изо всех сил скалит зубы, но его губы очевидно дрожат, сдерживая слёзы, испытываемую жалость и тяжёлый переполненный багаж из сожаления, тоски и почти детского, капризного желания, чтобы его пожалели. он выглядит очень злым, колючим и готовым броситься в драку, но они оба знают, что чонсу на это никак не ответит.

чонсу говорит: «знаю».

у джуёна закипает кровь, и он отвечает:
- о. кто-то всё такой же дохуя умный, как и раньше.

знает он, блять.

ладони крепко, почти яростно жмутся в кулаки, выпирая обтянутые кожей костяшки. джуён так сильно напрягает руки, что его плечи сжимаются, а предплечья подрагивают из стороны в сторону, будто ему приходится прикладывать немалые усилия, чтобы удерживать эту позу. глаза – мокрые, стеклянные, собравшие в себе блеск каждой лампочки и следы проглядывающего сквозь шторы бостонского утра. он всё также остервенело, неверующе впивается ими в чонсу, словно ждёт от него каких-то недоступных ранее объяснений.

джуён, конечно, на самом деле ничего не ждёт. он и сам не знает, что ему делать, что делать чонсу, и что вообще теперь им всем с этой грёбанной безвыходной ситуацией делать.

он упускает из общего пазла одну маленькую, но центральную деталь: никто не знает, что он до сих пор любит чонсу.

такая информация могла бы поставить всё на свои места. стало бы ясно, почему джуён никак не может построить новые отношения, почему не хочет пойти на взаимный контакт спустя даже два года, почему до сих пор обижается и почему так сильно, до безобразия боится увидеть чонсу лично, прямо перед собой.

но никто не получил права ознакомиться с его чувствами.

никто не знает, что джуён устало плачет в своей комнате, когда никого нет дома. что он убегает от призраков прошлого, навязчиво преследующих его во снах. и что он просыпается, постыдно возбуждённый двухлетними воспоминаниями, словно чонсу ласкал и целовал его, признаваясь в любви, ещё только вчера.

даже хёнджун и дженна, принявшие на себя объемлемую долю джуёновых соплей и мучений, могут только догадываться о том, что творится в чужой неспокойной голове. джуён избегает разговоров, избегает поддержки, избегает собственных друзей – будто ему искренне нравится обматывать себя одиночеством как паутиной в кокон.

на самом деле, джуёну стыдно.

два года ущербных страданий и нытья, четыре использованных им человека и неумение сепарироваться не похожи на список качеств, которыми он мог бы гордиться. сегодня, вчера и полгода назад джуён считает себя плохим человеком, который думает исключительно о себе и потребительски относится к чужой личности. он закатывает скандалы при попытках уговорить его на совместный видеозвонок, мгновенно грустнеет даже при случайном упоминании чонсу в диалоге и заполняет сквозную, одинокую пустоту другими, ни в чём не виноватыми людьми.

[indent]набивает себя ими как куклу, вывернутую наизнанку.

гнев поднимается до максимальной точки и достигает своего предела. джуён едва не срывается на скулёж, но подавляет пищание сильным сжатием губ и трусливой попыткой капитулировать в свою комнату.

ему нечего сказать.
он не знает, что ему сказать, и попытки сообразить что-либо вяжутся в узелки вдоль сонной артерии. в голове полный бардак: взгляд как оползень стремится к земле всякий раз, когда джу пытается его сфокусировать. цвета мажутся в спектральные огни с уродливых полотен импрессионистов. в ушах стоит отвратительный глубокий звон, словно кто-то запер его в кастрюле и долбит по ней со всех сторон. не спать всю ночь было уёбищной идеей ( как и все его решения за последние два с половиной года ), но джуёна уже тошнит от других людей, чтобы продолжать шататься по домам незнакомцев.

и вот тогда чонсу хватает его за руку.

джуён придушенно ахает, словно делает первый глоток после утомительного длительного заплыва. тело прошибает током, запястье жалит, и первое, что приходит ему в голову – это со всей силы отдёрнуть руку.

разумеется, это не работает. чонсу, – откуда-то впечатляюще в себе уверенный и как всегда намного сильнее – успешно тащит джуёна за собой, игнорируя его жалобные писки и ослабленные попытки выбраться. джу упирается до тех пор, пока его как нашкодившего ребёнка не усаживают на стул и не обрубают любые дороги к тактическому отступлению.

[indent]итак,
[indent][indent]джуён молча сидит – неестественно ровно и неподвижно; с лицом, полным какого-то первородного ужаса.

он дышит очень часто и очень тихо, маленькими, паникующими глотками, которые сложно услышать, но можно заметить по часто вздымающейся груди. руку, которую удерживал чонсу, он нежно прижимает к себе и слабо касается запястья, где их контакт был особенно ощутимым. брови застревают между раздражением и страхом, будто джуён не может определиться, зол он или напуган, а глаза, как и прежде влажные, с каждой секундой блестят немного больше.

его правая нога агрессивно дрожит – так происходит всегда, когда джуён старательно пытается на чём-то сосредоточиться. поведение чонсу ощущается как пощечина во время нервного срыва: она успокаивает джуёна быстро, моментально, но оставляет тяжёлое, дурное послевкусие. нет, ему не было больно. даже исступлённый беспокойством чонсу всё равно остаётся удивительно ласковым – у него мягкие, лёгкие ладони, они не созданы для насилия. они не умеют причинять вред.

джуёна пугает не чонсу, а резко обвалившаяся ему на плечи перспектива регулярных, бесконтрольных встреч. куда бы он теперь ни пошёл, чонсу неминуемо там окажется. у них один круг общения, у них одно поле интересов. каждый день, каждая минута его жизни отныне будет пропитана чонсу насквозь, а он сам даже не сможет его обнять.

чужая лихорадочная решительность только что убедила его в этом, и джуён, к сожалению, не был к ней готов.

чонсу сидит напротив – взвинченный, неспокойный, в домашней одежде и пахнущий собой. блять, да джуён два года не чувствовал естественного запаха чужого тела, а теперь его ноздри горят от перенасыщения. чонсу – лучший человек на земле, самый красивый мальчик, умный, заботливый, добрый, смешной, талантливый, невероятный; невообразимо въедчивая, монументальная любовь всей джуёновой жизни.

как же он его любит.

джуён не знает, как жить без его прикосновений, поцелуев и ласк.
джуён не знает, как обрести смысл в любимых вещах, если в них нет чонсу.

джуён в ловушке без окон и дверей.

джуён в отчаянии.

но прямо сейчас – ему просто дурно.

слёзы добираются до уголков глаз, и джуён наконец-то отмирает, не позволяя им скатиться по щекам и поспешно вытирая вязаными рукавами. он смотрит на сынмина, обеспокоенно вышедшего из своей комнаты, и думает, какой же он, всё-таки, жалкий, беспомощный и ничтожный в чужих глазах, наблюдающих его разбитое состояние уже не впервые. на месте своих друзей, у джуёна, наверное, уже не осталось бы к себе никакого уважения.

чонсу хочет помириться.

джуён хочет чонсу – целиком всего себе до последней клеточки, чтобы как раньше, как два года назад, душа в душу. но признаться в остатках чувств не хватает смелости, признать совершённые им ошибки – тоже. как же джуён им всем надоел.

он издаёт звук, с которым люди хотят что-то сказать, но осекаются. хмурится, вскидывает брови – и так несколько раз, чтобы размять лицо и вернуть ему нормальный, более менее естественный вид, а потом смотрит на чонсу уже твёрже, без видимых следов минувшей истерики.

- мне нужно поспать, – и это правда. не похоже, что он способен рационально рассуждать. сейчас он может наговорить грубостей, совершить что-то необратимое или просто расплакаться, превратив собственный позор в несмываемое, незабываемое клеймо. – поговорим, когда я проснусь, или позже, если ты решишь уйти.

он аккуратно встаёт, будто не до конца уверенный, что чонсу готов его выпустить, и возобновляет свой путь до комнаты. он снимает с себя кофту и джинсы, бросает их на пол и лезет под одеяло, старательно не думая ни о чём.

джуён просыпается глубоким вечером, когда за окном уже стемнело, а из гостиной доносятся живые звуки присутствия всех трёх человек. собственная голова тяжёлая, мысли клейковатые, а во рту застряло кусающее ощущение голода, но в общей сложности джуён чувствует себя лучше. по крайней мере, теперь он не перепутает зубную щётку с бритвой при попытке умыться.

он переворачивается на спину и анализирует каждое слово чонсу, сказанное утром.

_чонсу знает, что у джуёна есть парень; и хотя кай – не парень ему вовсе, джуён чувствует себя изменником, словно не имеет права пытаться жить дальше. чонсу ему этого не говорил, ощущение иррациональное, продиктовано собственным отвращением джуёна к себе и его незавершённой влюблённостью.

_чонсу считает, что джуён не хочет видеть его в своей квартире; отчасти это – правда, но лишь с той точки зрения, что джуён не хочет видеть чонсу вовсе. если он будет вынужден взаимодействовать с чонсу, ему будет без разницы, где это происходит. возможно, даже удобнее делать это дома, где в любой момент можно сослаться на плохое самочувствие и скрыться в спальне, чтобы перевести дух.

_чонсу думает, что они загоняют джуёна в угол; и здесь не с чем спорить, это действительно так. предложение подумать – всего лишь иллюзия несуществующего выбора, если джуён хотя бы немного, отчасти, любит своих друзей. он достаточно думал только о себе, чтобы всем надоело под него подстраиваться. он окажется полным мудаком, если запретит чонсу работать с ними, потому что это желание не единственного человека, а целой группы, и семеро, как известно, одного не ждут.

даже если они примут это, джуён себя не простит. он всегда был эгоистичным самолюбом, но такое поведение – свыше его предела. то, что они все позвали чонсу сюда и поставили джуёна перед сухим фактом, уже говорит о его невозможности сказать «нет».

_и, наконец – чонсу хочет помириться.

джуён, очевидно, хочет помириться тоже. разлюбить чонсу, заново научиться ему улыбаться, не замирать от его прикосновений и не задыхаться от близости просто потому, что счастливые воспоминания роялью сваливаются ему на голову.

было бы прекрасно просто дружить без всей этой боли, пряток и молчаливой тоски.

джуён помнит, как в декабре две тысячи двадцать пятого года он изо всех сил захотел, чтобы чонсу был счастлив: чтобы не стеснялся творчества, делился с людьми своей музыкой и не боялся, что в ответ мир его не примет. джуён хотел быть рядом с чонсу весь его путь; наблюдать, как он расцветает и всё больше убеждается в том, что сделал верный выбор. чтобы поддерживать его в любых неуспехах и каждый раз напоминать, сколько многого он уже добился, а что только ждёт его впереди – талантливого, сильного и смелого.

музыкальное счастье чонсу было и его мечтой тоже. вместе открывать стадионы, издавать сборники, сочинять лирику вечерами в перерывах на поцелуи.

они столько всего хотели и теперь.
теперь джуён снова вытирает свои глаза и думает, что если ему не суждено быть счастливым, то, может, хотя бы, у чонсу это получится?

он не может больше никому мешать. он не такой злой и бездушный, каким кажется временами.

он любит чонсу.
он безмерно, необъяснимо его любит – сколько бы времени ни прошло.

джуён набирает в руки вещи, выбирается из комнаты и приветственно кивает расположившимся на диване мальчикам, минуя мимо гостиной в ванну. там он быстро принимает душ, чистит зубы и полностью одевается в домашнюю сменную одежду – какую-то пушистую кофту и длинные спортивные штаны.

когда он выходит, часть ребят расползаются по углам. джуён подбирается к кухонному столу, за которым спокойно перекусывает чонсу, и как-то бестолково стоит рядом с опущенными руками, будто не понимает, стоит ему садиться или нет.

- я готов, – оповещает он, словно они планировали что-то очень сложное. – но я бы хотел поговорить наедине.

джуён поворачивается в сторону джисока и сынмина, уже как-то тревожно навостривших свои уши. они быстро соглашаются, оповещая, что выскочат на двадцать минут за пивом и скоро вернутся, шутят, чтобы никто не испортил их дорогой кухонный гарнитур во время драки, и, наверняка, ещё около пяти минут потом стоят под дверью, пытаясь сообразить, стоит ли во всё это вмешиваться.

джуён в конце концов садится напротив чонсу и мигом впивается в собственные пальцы, нервно ковыряя кутикулу, отслоившиеся кусочки ногтей и маленькие ранки.

- ты хочешь знать, что я об этом думаю?

нога снова начинает трястись, а хмурый, обиженный взгляд тупит в стол.
- я думаю, что ты амёба бестолковая. надеюсь, что сведение ты делаешь быстрее, чем соображаешь, иначе с твоим пингом до марса и обратно мы будем рожать альбомы раз в десятилетие.
                                                                                                                                     копуша, блять. – добавляет после короткой паузы.

ругается джуён не от чистого сердца. он злится – по-настоящему, неслабо злится, и это заметно, но он не хочет серьёзно оскорблять любимого ему человека.

- я не собираюсь ставить палки в колёса и выступать обузой для всех. если есть шанс что-то исправить, я попытаюсь.

чонсу тогда сказал: «если для тебя это невыносимо». неужели, он и правда сам уже всё отпустил? конечно, это будет славно для чонсу. конечно.

конечно.

- и не надо бояться этой квартиры, если не хочешь прятаться. меня всё равно здесь часто не бывает, и вообще, – джуён как-то стыдливо опускает голову, фокусируясь на руках. – это не только моя квартира.

джуён как-то устало закатывает глаза, в своей обыденной задиристой привычке. он знает, как работает чонсу, и сколько времени у него уходит в среднем на одну песню. джуён засиживался с ним в студии бесчисленное количество раз, чтобы вовремя накормить, сделать массаж затёкшим лопаткам и по очереди поцеловать каждый палец на его красивых, одарённых руках. боже мой, конечно джуён знает, что чонсу быстро работает.

просто он залупается, обиженный и противный – каким он был всю свою жизнь.

нет никаких сомнений в том, что чонсу справится со своей работой.
справится ли джуён с тем, чтобы, как обычно, ничего никому не испортить – уже вопрос гораздо сложнее.

чужая благодарность скрипит в горле рыбьей требухой – она колючая, острая, джуён с трудом глотает слюну. он смотрит на чонсу скорее некомфортно, не совсем понимая, за что его можно было бы отблагодарить в данной ситуации ( да и за всю его жизнь, в принципе ). он едва заметно качает головой, будто отрицает случайно навязанное ему одолжение, и встаёт из-за стола.

он не хочет чувствовать себя тем, кто собственноручно доламывает чужие жизни – ему хватило своей. разломать её было несложно – как и гордость родителей с уверенностью его друзей в завтрашнем дне.

если чонсу уедет – это должно быть его решением, а не последствием джуёновой прихоти. вокруг шеи джу и так петлёй обмотано жирное, несползающее чувство вины; если его кислая рожа заставит чонсу пожалеть о решении приехать, то пусть перед своим отъездом он будет добр удалить под ногами джуёна стул.

этой ответственности он не выдержит. не в таком состоянии.

джуён не отворачивается от своей «мечты» только по той причине, по которой и чонсу, возможно, в конце концов подал документы на юрфак: цель поставлена, осталось только идти к ней и не вертеть головой. слишком много времени потрачено до точки настоящего, слишком многое уже стоит на кону. джуён даже не знает, что ещё ему остаётся. пока он здесь лишь из прижимающего его к земле груза ответственности, чонсу, наконец, на пути к тому, чего действительно заслуживает. у него есть потрясающее сочетание качеств: талант, слух и умение добиваться поставленной цели; не хватает только понимания того, что ему действительно нужно. но он решил эту проблему – пусть, с опозданием на два года.

но у джуёна, помимо таланта, нет ничего. чонсу нужен группе гораздо больше.

каждый раз, когда джу делал выбор в свою пользу, он в итоге проигрывал; нужно было тогда остаться в корее.

нужно было соглашаться на условия отца.

не нужно было предлагать гонилю создавать мок.

внезапная, ощутимая тоска по родителям догоняет джуёна уже в спальне, где он скрывается с готовой едой и ковыряет её на наличие предательской фасоли, кусочков тыквы, дайкона, шпината или что там ещё сынмин любит пихать в ужин.

сейчас как никогда джуёну бы хотелось лечь рядом с мамой и посмотреть комедию, чтобы она гладила его по волосам, нежно наматывая их на пальцы, обнимала и набрасывалась время от времени с порциями агрессивных поцелуев. джуён не ценил этого достаточно, когда был дома, не уважал её желание провести с ним время между своими редкими выходными. сейчас он готов пойти с ней на йогу, вместе убрать весь дом и, может быть, даже признаться ей, что они с отцом были правы в каждом своём слове.

особенно в тех, где сошлись его имя и эгоизм.

джуён не находит в еде ничего подозрительного и запихивает в себя кусок курицы, тут же понимая, что ужин готовил отнюдь не сынмин. он шмыгает сопливым носом, пережёвывая вкусную, домашнюю, приготовленную его любимым человеком еду, и думает, что лучше бы удавился ей насмерть.

это было воскресенье – день, когда удача и сострадание вновь обернулись к нему задницей, выталкивая вместо себя на передовую чонсу. несмотря на то, что джуён спит весь день, после ужина он легко вырубается снова, просыпаясь утром понедельника с ласкового толчка сынмина.

до первого его экзамена остаётся ровно три недели, – джуён тревожно думает об этом, стараясь не видеть в каждом случайном студенте лицо чонсу и не повторять про себя въедливое, ненастоящее «спасибо». до четвёртого мая джуён должен полностью сосредоточиться на поиске доминант и модальных заимствованиях, чтобы быть уверенным, что проведёт гармонический анализ материала на отлично. но ким-мать-его-чонсу решает приехать прямо в преддверии всех экзаменов – судя по всему, чтобы джуён с позором провалил их, и его депортировали отсюда нахуй.

«мы не хотим ничего решать без тебя»

преподаватель крутится у доски, напевая тональность C - A7 - Dm - G – C и повторяя на её примере экзаменационную теорию. у джуёна в голове аккорды путаются местами с кусками чужих фраз, прилипшими к памяти как назойливые, мокрые осенние листья. музыка выходит отвратительной, и джуён вдруг скучает по тем ломаным, скрипучим мелодиям на гитаре, которые играл в десять лет.

«джуён, мне нужно больше уверенности в твоём ритме»

сначала F, потом A, затем C. так будет мелодичнее, – думает джу.

«сколько можно откладывать неизбежное? возьми себя в руки»
«джуён, ты неправильно строишь басовые линии»

надо построить через проходящие ноты. так. C, B, A, G. ещё раз. C, B, A, G.

«джуён, перепиши эти аккорды грамотно»

блять, я вообще правильно всё запомнил?

«если у нас всё получится»

блять. блять. блять.

«я никуда не денусь»

джуён проживает весь день на соплях, чуть-чуть расслабляясь только к вечеру, когда ручная работа выталкивает из головы всё остальное дерьмо. кай удачно отсутствует, занятый репетициями к пятничному концерту, и джуён впервые благодарит судьбу за то, что она не пихает ему под нос его же мужчин ( включая друзей ) хотя бы сутки. в голове возникает шалая мысль украсть у хёнджуна дженну и выпросить её ласки как оголодалый щенок, но джуён быстро отвлекается, когда ответственный смены приносит ему на упаковку ещё несколько коробок с кабелями.

вечером джуён обнаруживает дома следы мелькавшего здесь чонсу в виде оставленных для него заказных куриных ножек и отсутствующего сынмина. утром вторника его будит уже джисок, собирающийся на пробежку, и джуён уныло плетется в университет, претерпевает пары по истории и социологии, впихивает в перерыве между ними эти самые куриные ножки и долго, мученически играет на басу до 19:34. хёнджун и сынмин встречают его у дверей кампуса, вместе они дожидаются чонсу и после – вносят очередные правки в лирику, сидя недалеко от дома за кружкой кофе.

хёнджун хвастается, какие вкусные кесадильи делает дженна, и что он сам научился правильно жарить говяжью покромку на гриле после десятка неудачных попыток. он нервно упоминает предложение и выглядит таким слабым в своём страхе получить отказ, что джуён не выдерживает, касается его плеча и нежно, растроганно улыбаясь говорит, что его лучший друг – дурак и болван, если сомневается хоть на секунду. в лирике они меняют несколько строчек, но душераздирающее «я выплюну каждый след тебя» всё равно остаётся, и джуён боится смотреть чонсу в глаза во время её обсуждения.

в среду на репетиции ансамбля джуёну делают замечание за торопливость, а после занятий, около 17:30, элайджа – его напарник по временной группе и, по совместительству, гитарист кая вне университета – просит прихватить к концерту его установку, которую он одалживал джисоку неделей тому назад. джуён только к этому моменту вспоминает, что в пятницу он обязан прийти в паб на харвард авеню и поддержать своего около возлюбленного, к которому он не испытывает ничего, кроме сожаления.

и что остальные мальчики придут туда тоже, с высокой вероятностью прихватив с собой чонсу.

джуён запинается, прощаясь с элайджей, и всю дорогу до студии панически перебирает варианты, как можно слиться с грядущего мероприятия, но не находит ни одной вразумительной причины, кроме внезапно сломанной лодыжки, сотрясения мозга или передоза венлафаксином. в студии его встречают мок полным составом, за исключением немного запаздывающего джисока, задержавшегося у любовницы ( вроде бы, уже третьей за последний месяц ). они работают, обсуждают всё те же вставшие поперёк горла джуёна модуляции, едят вредные снеки и благополучно расходятся по домам.

в четверг джуён засыпает на лекции о концепции солипсизма и просыпается от толчка хёнджуна, когда их почти единственная совместная пара заканчивается новым домашним заданием и разрывающимся телефоном джу. кай атакует его переживаниями об успехах его сестры на соревнованиях по тхэквондо, хныканием по поводу поцарапанной стенки нового барабана и возмущением по поводу грязных стен o’briens pub, которые не планируют ремонтировать ещё в ближайшем десятилетии. джуён скучно смотрит на экран, бесчувственно листает полотна эмоционального текста и долго тупит в экран, пытаясь найти в куче своих мятых, шершавых мыслей что-то, походящее на ответ.

- он тебе вообще нравится? – хёнджун смотрит на джуёна почти сочувствующе, как на человека, обречённого на провал.

- кто именно?

- как кто. кай, конечно.

джуён набирает максимально убедительное сообщение в духе «у бахийи всё получится, пусть надерёт всем там задницы», ещё что-то про неминуемую порчу музыкальных инструментов и «нишевые бары всегда такие, чувак».

никаких котят, малышей и панкейков. просто чувак.

- нет, – признаётся он.

- тогда зачем вы с ним вместе?

- мы не вместе. мы не встречаемся.

- ты также говорил и про чонсу, когда-
                                                                              ай.

- чонсу – не кай. тогда всё было совсем по-другому, – джуён злится, ловит себя на этом и хмуро трусит голову, поспешно собирая вещи. – и так, как было с чонсу, ни с кем и никогда больше не будет.

всю смену в кафе джуён искренне старается выглядеть дружелюбным, не путать между собой ристретто и лунго, и не распинать какой-нибудь мусорный бак в хозяйственном дворе от переизбытка кортизола. он делает глубокий вдох – ещё один, а потом ещё; берёт в руки телефон и печатает хёнджуну: «извини, что так резко ушёл. я должен лучше себя контролировать». хёнджун отвечает ему: «я сам тебя заагрил. знал же, как это для тебя важно», они перекидываются ещё несколькими фразами и скудно завершают диалог.

ночью джуён плохо спит, утром просыпается раньше будильника потный, взвинченный и уставший. тело по ощущениям ненадёжное, словно не готово тащить на себе и так относительно небольшой вес. джуён проверяет расписание, чистит зубы, принимает душ, впервые за очень много времени сам будит сынмина и предупреждает, чтобы его не теряли, потому что перед учёбой он хочет прогуляться.

до часу дня он репетирует вместе с ансамблем; элайджа, мирно бренькающий на своей гитаре, не даёт джуёну расслабиться ни на минуту. закончив, он получает от джуёна обещанную установку и весело прощается до вечера, а сам джуён остаётся в аудитории один на один с преподавателем, чтобы практиковать его игру на басу.

он приходит в паб самый первый, легко обнаруживает кая и приветствует всех его друзей по очереди. джуён снимает куртку, помогает им настраивать оборудование, перетаскивает всё лишнее со сцены в подсобку, любезно разносит им пиво и, в конце концов, оказывается зажат каем где-то у ближайшей колонны.

- я соскучился, – шепчет кай, добираясь руками до талии под футболкой, сжимая кожу на лопатках и целуя шею от уха вниз.

джуён чувствует себя не по себе: движения выходят скованные, дышать получается через раз – но не от переполняющей стенки лёгких симпатии, а от тревожной, кусающейся мысли, что чонсу может добраться до сюда в любой момент. он пытается зарыться каю в волосы, поддаться ближе или хотя бы прикрыть напуганные глаза, но ему всё равно кажется, что двигается он как заржавевшая марионетка под руководством бездарного кукловода.

- да, я тоже, – джуён врёт. за прошедшие семь дней он вспоминал о кае всего несколько раз, и все они были не по собственной воле.

кай переводит руки джуёну на ягодицы, прижимает к себе и долго целует.
джуён скулит от болезненно сворачивающегося желудка и думает, что это самый невыносимый поцелуй в его жизни.
проходит некоторое время, кай отстраняется, поворачивается в сторону дверей и вдруг расцветает, радостно объявляя:
- о, ребята уже здесь.

джуён зависает в пространстве – жутковато побелевший, потерявший дар речи и пялящийся куда-то сквозь чужую грудь, накрытую его же ладонями. кай мгновенно замечает это, действительно нежно и взволнованно касается джуёнового лица, заставляет на себя посмотреть и спрашивает:

- эй, ты в порядке?

- тут очень душно, – первое, что соображает джу. – я выйду подышать.

- хорошо, пошли. я прослежу, чтобы ты не свалился в обморок по дороге.

господи, джуён ебал все эти акты заботы, просто оставьте его одного. но он не может отказать каю – это будет выглядеть странно, а ещё он действительно нуждается в том, чтобы его спасли от кровавого поцелуя с асфальтом.

джуён здоровается со всеми по дороге до выхода, стараясь заглянуть в глаза каждому, включая чонсу. он поставил себе цель вернуть между ними хотя бы четверть былого комфорта, и он должен стараться, должен натягивать на свою затхлую рожу сырое дружелюбие. их нет около пяти минут, после чего кай возвращается первый и легко вплетается в диалог между гонилем и чонсу, предпринимая попытки познакомиться с последним.