под головой непривычно твёрдо, когда незнакомые движения жестоко разрывают границы джуёновых снов. ему снятся школьные годы, переклеенный пластырями скейт, расписанный цветными маркерами гипс на ноге и очередной побег из дома на неделю, закончившийся угрозами сдать его куда подальше, где обязательно вправят мозги и научат быть ответственным серьёзным мальчиком. иными словами: сказки, обращающиеся в кошмары,
                                                                                                                                                                   а тут ещё это.

ну это.

оно самое, что джуён вроде как узнал сонно моргающими глазами, но пока ещё не понял и не осознал.

джу тянется вверх и сладко мычит, разминая затёкшее после сна тело. приятное чувство нежности, едва не физически заполняющее его с пяточек до головы, тянется за ним следом, сбивая брови к переносице в слегка жалобном выражении лица.

приятно.
тепло.
и немного тесно.

спросонья солнечный свет размывает всё вокруг в жёлто-рыжее масло; джуёну совсем не хочется чувствовать себя обнажённой дивой с картин какого-нибудь рафаэля санти, но, по ощущениям, он канонично плавает в грязном охровом свете, едва прикрытый тряпками-одеялами и под ними – полностью голый.
с раскинутыми над головой руками, как в распятии монд.

а чем он, собственно, вчера занимался?

его голова слегка скрипит от количества выпитого алкоголя, справа от него лежит чонсу, а в ушах как будто по-прежнему эхом звучит абракадабра, которую регулярно ставили вчера на повтор. кто вообще отвечал за плейлист? надрать бы ему за это. сколько можно? ничего личного против леди гаги, всего лишь стремление к развитию. многократное потребление одинакового контента – прямой путь к деградации.
одно и то же.
одно и то же.

это вообще не его комната.
так.

так.
какой еще нахуй чонсу.

от упорных попыток заставить похмельной мозг шевелиться, у джуёна скукоживается всё лицо. он поворачивает голову вправо и смотрит в упор на чонсу – в его янтарные под светом солнца глаза, острые как у кошки.

джуён молчит. лицо у него ещё мягкое, не привычно острое, не успевшее осунуться после душа и утреннего кофе. на нём сменяется одно выражение за другим: удивление > вопрос > отвращение > немая злость. джуён закрывает глаза и усилием воли не позволяет себе открыть рот, пока его зрачки раздраженно гуляют под веками.

в памяти восстанавливаются короткие фрагменты: как чонсу вжимает его матрас, как джуён торопливо раздвигает перед ним ноги, как он жалобно повторяет цикличное «чонсу-чонсу-чонсу», которое едва слышно сквозь подушку, в которую джуёна упёрли лицом. как ему тяжело дышат в ухо, целуя родинки на затылке, как чонсу громко движется над ним в скором, спешащем ритме, будто они оба                        этого ждали.
                                                                          очень долго

пиздец.
пиздец-пиздец-пиздец.
его трахнул его же староста – этот нудный тип, который вечно доёбывается до всего, что джуён делает.

да что такого он вчера вообще пил, чтобы лечь в постель к нему, блять? сколько вообще нужно было выпить, чтобы обдолбаться до секса с ким чонсу, мать его. и где в это время был хёнджун? если он окажется в кровати о сынмина, джуён проклянёт эту школу и подаст на отчисление, побираясь весь остаток жизни по ссанным барам с басом наперевес.

джуён еще дрых у него на груди как послушная девочка.
ёбанный стыд.

ну и… что теперь? делать вид, что ничего не случилось? встать и молча уйти? начать угрожать, что если чонсу кому-то расскажет, он… агхр. конечно, чонсу никому не расскажет. он же, ебать, примерный ученик, сын маминой подруги, хороший мальчик, долбанный цветок нации южной кореи, хз. никто из них не хочет быть отпизженным за углом вчерашними одноклассниками и таскать на спине бремя главного пидораса школы – в буквальном на это смысле. что скажут родители – даже подумать страшно.

если страшно джуёну, который ссорится с предками стабильно по вторникам и в четверг, то у чонсу от потенциального скандала и потери положения _number_one-boy_ поди сердце застряло в пятках.

джуён и подумать не мог, что чонсу... что ему, ну, могут нравиться парни.

пу-пу-пу.

наконец, наступает принятие.

джуён очень громко вздыхает и накрывает лицо руками, издавая рычащий отчаянный звук. он не дёргается и не пытается убежать, лежит на спине прямо, накрывшись одеялом до шеи, как будто бы чонсу там чего-то ещё не видел. на полуторке тесно, его бедро касается бедра чонсу и это – очень горячее, почти обжигающее прикосновение, но джуён не может отодвинуться, если не хочет свалиться с кровати на пол.

а он не хочет. хватит с него на сегодня позора.

- скажешь что-нибудь, может?

а чё не я? ой, в пизду.

- это, конечно, ошибка. давай сделаем вид, что ничего между нами не было, я уйду к себе в комнату, а ты продолжишь зубрить свою математику, или, не знаю, чё ты там делаешь по выходным. да господи, как это вообще произошло? – джуён отворачивается от чонсу на бок и сгибается в клубок, зажимая одеяло в руках и оставляя чонсу почти без него. на худой согнутой спине отчётливо видны все позвонки и украшающие их нежные розовые укусы.

джуён бросает на чонсу такой взгляд, после которого люди, как правило, собираются залезть в драку.

- доброе. как спалось? – нехорошая саркастичная улыбка тает быстрее, чем снежинки на коже во время первого снега. джуён выглядит злым – до той степени, что едва ли не на пределе, словно чонсу уже успел совершить несколько непростительных ошибок авансом. – может ещё чай предложишь?

но это всего лишь лицо.
джуён, вообще-то – пацифист. он по натуре – противный и невыносимый, но совершенно безвредный. чтобы по-настоящему разругаться до кровавых пятен на кулаках или заработать неироничный билет куда-нибудь к чёрту, необходимо оскорбить хёнджуна, ну или хотя бы оказаться полнейшим кретином. чонсу – ни_разу не мудак, не кретин, и вообще – человек хороший. джуёна он бесит ровно по обратной причине: потому что хороший он ну уж чересчур.

настолько, что кажется ненастоящим – но отнюдь не в прекрасном смысле.
словно носит костюм, сшитый не по его крою.

даже сейчас, как бы ему ни хотелось залупить чонсу по носу, как нашкодившему коту, всё, на что джу способен – это отчаянно выть себе же в ладони.

- я помню только смутные обрывки того, что происходило в этой комнате, а как мы к этому пришли – нет. – джуён морщится, будто кто-то втиснул ему между зубов дольку лимона. – и замечательно, я не хочу ничего знать.

но по правде, ему понравилось.
— в этом, отчасти, и проблема.

всё, что чонсу вытворял с ним конкретно в этой ебанной кровати, джуён помнит так хорошо, что способен воспроизвести до мельчайших деталей и пережить заново. ему было, по меньшей мере, просто охуенно – до дрожащих уставших коленок, хруста в выгнутых позвонках и плаксивых стонов, спрятанных под подушкой. джуён кричал так много и так часто, что, кажется, чонсу ещё несколько грядущих ночей будет слышать его эхо в полной тишине.

( от этого, кстати, тоже немного стыдно. конечно, джуён – гей, и чонсу предательски попадает под все его вкусовые пристрастия, но, ведь, всему должен быть какой-то предел )

сильнее поперек горла стоит только тот факт, что доебаться ему не до чего. по ощущениям, почти каждое движение чонсу было джуёну нужно, потому что он чувствовал себя голодным до примитивного человеческого тепла. более того, с ним вели себя так удивительно нежно, будто бы они трахались вовсе не случайно и даже не наспех.

но, господи, как же его это бесит. теперь смотреть ещё в лицо чонсу на уроках, вспоминая, как его член был у джуёна в заднице. ёбаная дева мария, лучше бы его по правде просто пришили к кресту – и то, было бы не так стрёмно.

- ах, – джуён оскорбительно ахает и даже оборачивается, чтобы, по всей видимости, не лишать чонсу удовольствия наблюдать за всем спектром возмущения на его лице. – и часто у тебя так «бывает»?

герой-романтик, блять.
джуён ещё вчера видел их конфронтацию с лили, а уже сегодня он сам – его новая любовница. у них на потоке что, кончились женщины, которых чонсу ещё не успел выебать? с чего это вдруг он переключился на парней. в жизни джуёна достаточно и одной влюблённости в гетеро-парня, не хватало ещё обзавестись второй.

фу, ёмаё, причём тут вообще это слово?

заметив чужую наготу, джуён перемещает скептический взгляд вниз и потом – обратно на чонсу. почти сразу же он вздыхает, закатывает глаза и садится на край кровати, перебрасывая одеяло с себя на чонсу.

- уж будь добр молчать. а то, в первую очередь, распугаешь всех своих баб.

джуён рыщет взглядом по комнате в поисках собственного белья и одежды. вывернутое всё наизнанку оно валяется где попало; не нужно быть шерлоком холмсом, чтобы оценить степень их вчерашней паранормальной жадности друг до друга.

- у меня нет проблем с тем, что ты меня трахнул, – джуён на секунду осекается, понимая, что его слова прозвучали как-то неправильно, – нет, не так. ты – проблема, но случайный секс с мужчиной – нет.

джуён успевает пожалеть, что строго придерживается собственных принципов и не может так откровенно лицемерить. было бы странно пытаться убедить чонсу в том, что ему не понравилось, когда всё, что джуён вчера делал – это счастливо принимал чужой член и миллион раз просил дать ему ещё.

он застёгивает ремень и уже почти смиренно рассматривает укусы на собственной груди, оставленные ему этим грёбанным чудо-юдо.

мда, треш.

- но, да, меня это парит, потому что у меня будут проблемы, если об этом кто-то узнает. – джуён смотрит на чонсу, продевая руки в рукава, – да и у тебя тоже. – и надевает футболку, пряча сотовый в задний карман. – всё, бывай.

не звони и не пиши. желательно, никогда.

джуён не сразу выходит из комнаты: сначала приоткрывает дверь, прислушиваясь к пустоте коридора, и только потом делает шаг вперед. конечно, он просил чонсу молчать перед всеми, но хёнджун – не «все», поэтому уже в своей комнате джуён мигом достаёт телефон обратно и нетерпеливо тапает по экрану.

13:21 jju ТЫ ГДЕ ВЧЕРА БЫЛ БЛЯТЬ 13:24 hyeonybnny в пизде че такое 13:24 jju почему ты позволил мне переспать с ким чонсу ???? [ пропущенный звонок от hyeonybnny в 13:24 ] [ пропущенный звонок от hyeonybnny в 13:25 ] 13:25 jju да не звони мне он в соседней комнате 13:25 hyeonybnny ты сделал ЧТО

13:25 hyeonybnny ты сделал ЧТО

джуён откладывает телефон и накрывает лицо подушкой. задушить самого себя – довольно сложно, а заорать изо всех сил – слишком много чести для ким чонсу. ну, ладно. хорошо. это ещё – не катастрофа. подумаешь, переспали.

подумаешь.

13:27 jju сейчас я схожу в душ и пошли пожрём 13:28 hyeonybnny 👌

хёнджун набирает себе добрый поднос еды, четыре закуски, какой-то морс и суп из водорослей. джуёну хочется спросить, откуда в нём столько аппетита с утра пораньше, но вовремя вспоминает, что у нормальных людей уже давным-давно два часа дня. он плюхает на тарелку тонкацу, подбирает какао и едва не забывает забрать с собой рис.

- ну, и как это было?

джуён щурится, хмурится, корчит усталую рожу – то есть, по очереди проходит все круги принятия случившегося в голове.

- к сожалению, было заебись.

- не понял, что заебись?

- секс с чонсу заебись.

- да бля, я спрашиваю, КАК это произошло?

- а. – ебаный ты рот. – эээ. ну. я не помню.

- ты не помнишь, как попал в комнату чонсу, но отлично помнишь, как, куда, где и сколько он тебя трахал?

- судя по всему, да.

- пиздец.

вопреки словам, чисто вот визуально хёнджун, кажется, вообще не впечатлён. джуён уже давно привык к этой фантастической способности лучшего друга имитировать кирпич во время диалога, что почти обрёл ответный дар читать чужое настроение по микромимике и случайным нервным тикам. по опыту джу, хёнджун сейчас где-то между «вот ты, конечно, простокваша» и «я просто в ахуе с тебя, чел».

- бросай пить. – ещё чего. – в прошлый раз ты на стену в наксане полез, а вчера прогулы у старосты отрабатывал. в следующий раз чё? поспоришь с гонилем, что переплывёшь ханган?

- так, может быть, ты перестанешь бросать меня на вечеринках, на которые сам меня и тянешь?

- я тебе нянька, что ли?

- да.

- пизда. – где-то сегодня джуён уже это слышал.

они садятся за самый дальний столик, чтобы джуён мог подробно, чётко и с интонацией повторить хёнджуну, как сильно он ненавидит их старосту ким чонсу ( если тот, вдруг, успел позабыть об этом ), как чонсу был с ним удивительно нежен, и как сам джуён, видимо, отчаян, если готов раздвигать ноги уже буквально перед кем попало. джуён говорит много – очень много – но каждое его слово почему-то звучит как отговорка, а не настоящее возмущение.

но хёнджун ему об этом не говорит.

- леди макбет, ваш супруг здесь.

у джуёна от услышанного брови едва не встают крест-накрест.

- ещё одно такое слово, и ты унаследуешь судьбу дункана.

кажется, в енсэ нет территорий, помимо столовой, на которых можно было бы обсудить вчерашний случайный секс. иначе, какого чёрта?

- сынмин пялится на нас. – констатирует хёнджун, пережёвывая пулькоги.

- мне похуй.

джуёну не_похуй.
он не доверяет языку сынмина ещё сильнее, чем тому, который вылизывал половину прошедшей ночи. почему-то, ему всегда казалось, что если бы сынмин был персонажем подросткового американского сериала, то тем самым, у которого на телефоне есть волшебная кнопка «разослать всем».

- он всё ещё пялится.

- ну помаши ему ещё давай.

джуён не смотрит на них из принципа.

он редко обедает в школьной столовой по самой примитивной причине: почти везде здесь кладут дурацкие овощи, и ты не попросишь хенджуна попросить официанта тебе их туда не класть. столовая – не ресторан, тут никаких офиков, да и поварам на твои пищевые привычки срать с колокольни. ешь, чё дали, как говорила мама.

в общем-то, джуён бывает здесь примерно никогда, но сегодня – одно большое исключение, потому что ему больно, холодно, неудобно, но, в первую очередь, просто лень. особенно в выходной. особенно, когда не привыкшее к физкультуре тело ноет после внепланового сеанса пилатеса посреди ночи.

будь они прокляты, эти сраные студенческие тусовки.

в его «никогда» судьба так упорно толкает чонсу, как будто бы никого больше в кампусе не осталось. мало того, что его рожа – первое, что джуён увидел сегодня с утра, так ещё и в столовой они по великой случайности оказались одновременно.

- они идут сюда, держу в курсе.

отличные, сука, новости.

у хёнджуна лицо за прошедшие пять минут не изменилось ни разу, как будто бы ничего скучнее эмоций на его веку ещё не придумали. джуён же, очевидно, в таком восторге, что от его трясущейся ноги следом вибрируют и все тарелки. сынмин заговаривает с ними так буднично, словно утром они все вместе дружелюбно играли в пинг-понг, и это джуёна тоже бесит. он предвзят к ним двоим где-то на триста процентов из десяти.

- о, да что ты. – хёнджун откидывается на спинку и смотрит сынмину в глаза – без наезда или чего-то такого, но чаще всего люди воспринимают такой взгляд за высокомерие. но джуён-то в курсе, что тому поебать в этом университете на всех и вся, кроме самого джуёна и его ещё не случившейся возлюбленной дженны. и на сынмина, и на чонсу – тем более. он же – не джуён, чтобы пыхтеть из-за каких-то там мужиков. – на хэллоуине? хотим.

- сху-

хёнджун пинает джуёна в колено, и недоговоренное «-яли?» джу проглатывает вместе с куском своей отбивной. ну вот, их нерушимая пятнадцатилетняя дружба как никогда трещит по швам из-за какой-то девки и навязчивого желания его друга произвести на неё впечатление. джуён, конечно, послушно держит свои едкие комментарии при себе, но впервые с момента их прошлой встречи смотрит на чонсу – так, будто даже джеффри дамер был парнем поприятнее. зато молча – и за это, видимо, все присутствующие должны его ещё и поблагодарить.

дальше хёнджун задаёт вопросы – типо, технические, нахуй, организационные вопросы. у джуёна в горле встаёт такой ком, что даже горячий какао не спасает ситуацию. вот это да, его друг ведёт с его врагами непринуждённую беседу о планах на ебучий хэллоуин, а потом бросит его сразу, как только найдёт дженну в толпе. лучший, мать его, друг!

предатель.

будь они прокляты, эти сраные студенческие тусовки [ х2 ].

- я и так в порядке.
                                а ты? – вопрос, не созданный для ответа.

джуён уходит, задевая чонсу плечом и будто специально шоркая кедами по полу. чонсу думает, что джуён – проблема, и он прав.

а ещё джуён не_в порядке.

когда чонсу направляет на него два своих пальца, джуён замирает в проёме как лань под дулом заряженного ружья. за едва заметное мгновение он успевает задаться двумя вопросами: какого чёрта тому от него надо и неужели в кампусе не осталось никаких проблем, помимо его треклятого воротника?

джисок провожает глазами исчезающего за поворотом чонсу и с замершим на лице выражением вопроса громко комментирует: «странный у вас флирт, пацаны». джуён замахивается кулаком ( разумеется, в шутку ) и садится рядом, стойко делая вид, что лёгкое тепло неслучившегося касания не морочит ему голову, а морской аромат чужого одеколона уже выветрился из комнаты и не кружит у носа.

это был первый день, когда чонсу решил, что было мало выебать джуёна в реальности, и решил продолжить это во снах.

джу точно на сто процентов уверен, что их староста – не бугимэн, чтобы осознанно дарить ему на ночь такие кошмары – ой, да брось, кошмары – но джуён всё равно вешает на чонсу ярлык козла отпущения и тихо злится, когда они случайно (?) сталкиваются глазами.

то есть, ну, часто. почти всегда.
потому что они довольно много смотрят друг на друга по какой-то неясной причине.

да что в нём, блять, такого особенного?

джуён пытается понять это, когда перед сном ерзает на кровати, негромко постанывая в подушку.

ему мерещится низкий вкрадчивый шёпот, и к телу прилипает навязчивое ощущение чужих поцелуев. ким чонсу – портной, нанизывающий на иглу вместо нитки свою ласковость; джуён – его кукла, сшитая теперь из образов той ночи, когда его застали полностью раздетым ( не столько до голой кожи, сколько до нутра ).

если отбросить всю неприязнь, можно обнаружить, что джуён впервые не терпел, а просто наслаждался.
он падок на нежность, она его обезоруживает. у чонсу было её так много, что джуён не успевал отвечать.

бесит.
раздражает этот чёртов чонсу. но именно он целовал маленькие мальчишеские шрамы вдоль джуёновых бедер, в ямочках под выпирающими ключицами и в аккурат над родинкой под резинкой трусов, которые джу стягивал с себя с каким-то остервенелым нетерпением. джуён нажимает на них пальцами и чувствует тупую, но приятную боль; с ней сладким фантомом возвращается и чужое тепло, нависающее над затылком, и заботливые уговоры расслабиться, чтобы позвоночник не дрожал как струна, натянутая колкой.

джуён тихо скулит, двигает бедрами и насаживается на свои пальцы, другой ладонью лаская себя во всех доступных местах, которых касались жадные губы ▅▅▅▅▅. он хочет изнурить себя сверху до низа, подавить прилипшие к внутреннему черепу мысли, выбить эту застрявшую жажду, ебанную зарождающуюся психологическую зависимость. избавиться от него, трахающего его в фантазиях и во снах, как будто, блять, других мужчин на белом свете просто не осталось.

но это не работает.

зато джуён легко кончает, когда, наконец, сдаётся, воображает себя на чонсу и озвучивает в голове его голосом комплименты, какой он, всё-таки, послушный мальчик, если его правильно попросить.

мокрый, грязный и грустный он громко, отчаянно воет, получая в ответ недовольный стук.

- да иди ты нахуй,

                 – господи.
                    боже мой.

джуён готов плакать от мысли, что его тело так сильно хочет члена этого зануды из соседней комнаты.

но тут настаёт день икс.

джуён едва ли не всё время выглядит изнурённым и скучающим. неизвестное содержимое бултыхается из стороны в сторону, пока джу уныло расшатывает в руке стакан, наблюдая за игрой старосты и лили. знает ли она, что джуён, фактически – любовница её парня? или он ей не парень, чёрт его знает. игра – мистическая, идеально для хэллоуина. чувствуешь себя застрявшим в восьмидесятых, в которых ты даже никогда не был. влажная сонливая атмосфера, позволяющая незамысловато двигаться, целоваться в сиренево-пурпурных огнях, теряться и находиться у края сцены или заднего выхода из спортзала, заблокированного на время вечеринки.

хотелось бы джуёну поцеловать чонсу, пока играет bloody mary и густота толпы прячет все их секреты? вряд ли.

он перестаёт понимать, зачем здесь понадобилась его группа, когда чонсу прекрасно справляется и сам. джу вздыхает, ложится головой на стенку и думает, что ким чонсу – идиот по всем фронтам, потому что имея абсолютный слух и такие таланты в музыке, он тратит время на макулатуру и юриспруденцию.

если он гонится за престижем, то мог бы, в конце концов, выучиться на звукорежиссёра, композитора, прости-господи, дирижёра. сотни вариантов круче, чем пыльные коридоры опенспейса и стук молоточка в зале суда.

придурок.

джуён его за это не уважает. осознавать свой талант и нарочито губить его… мда.
трус. ты – трус, ким чонсу.

за кулисами слишком светло, в сравнении с тёмным залом.

первые секунды джуён сонно тупит в чонсу, будто тот сказал что-то глупое. на третьей секунде уголки его губ лениво разъезжаются в стороны, брови невзыскательно едут вверх, а он сам – глухо хихикает.

- хёнджуна-а, с тебя чимэк.

он обходит чонсу и выходит на сцену. следующий за ним хёнджун в костюме патрика бейтмана ненадолго приостанавливается напротив.

- мы поспорили, что ты пошутишь про клоунский грим. я сказал, что это слишком банально для тебя, но джуён сказал, что большего от тебя не ждёт. прости, – совершенно не изменившись в лице, хёнджун скрывается в темноте.

- такой противный, – весело комментирует уже джисок, проходя мимо – но так, будто ему это даже нравится. гониль не говорит ни слова, только пожимает плечами.

по очереди парни собираются на сцене, и джуён чувствует себя немного странно; они уже выступали перед аудиторией в нескольких барах и совсем нишевых залах, но чтобы каждая собака в толпе знала его лично – ещё ни разу. он уверен, что справится, как и всегда ( не_всегда ), сразит всех ( не_всех ) и ни разу не ошибётся ( сомнительно ), но лёгкий мандраж проходит только после того, как пальцы пробуют струны, и тело подключает выученный автоматизм.

первые две песни даются легко.
на третьей джуён отыскивает в толпе своего антивозлюбленного и провокационно пялится на него, когда строчки поют «too many times you've tested my patience» и «i don't care if you say i don't understand what i'm doing». джуён злится; чонсу мучал его целую блядскую неделю, и, конечно, джуёну хочется измучить его в ответ. он отлично поёт, он отлично выглядит, и на нём отлично сидит маска самоуверенного нахала, которой он кичится, будто самой крепкой бронёй.

«oh, my hot blooded lover»

джуён думает, что может пофлиртовать с чонсу, заставить себя возжелать, и замечательно слиться с хэллоуина, оставив ни с чем. теоретически – может; на практике, он, вероятно, хочет чонсу сильнее, чем наоборот. в этом стыдно признаться, и джуён из гуманных соображений к самому себе этого и не делает, просто продолжая вести себя как самая харизматичная сука, не зассавшая подмигнуть чонсу на людях. последняя песня, выбранная хёнджуном для его desired-foreign-girl слегка подслащает общее впечатление, но, в прочем, ничего страшного.

когда всё заканчивается, лучший друг пропадает за мгновение. джуён совершенно душераздирающе тоскливо смотрит в толпу, вздыхает и ищет утешение у джисока, тычась ему в рукав как самая несчастная собака на планете. джисок изображает, что отпиливает себе руку по плечо и счастливо принимается глотать что-то налитое ему сынмином. гониль утешительно хлопает джуёна по спине, констатируя, что когда-нибудь и на его улице начнётся праздник, и лицо джу сменяет эмоции с грусти на недовольство буквально покадрово.

он не понимает, как и почему оказывается в одной компании с чонсу.

на самом деле, он не планировал сталкиваться с ним после того, как провокационно повиляет хвостом со сцены. но раз уж они уже здесь, джуён может просто… продолжать?

- налей мне что-нибудь. – он толкает в чонсу стакан, смотрит немного обиженно и дует губы – что-то между «ты меня бесишь» и «поухаживай за мной». – вон оттуда. – и указывает на самый дальний стол, где разливают глинтвейн.

- я не был трезвым ещё до выхода на сцену, сынмин-и.

джу растягивает на своём клоунском лице язвительную улыбку – но хватает моргнуть, как её уже нет, будто кто-то нажал ctrl+z. чонсу послушно топает наливать глинтвейн, и джуён не спускает с него наглого взгляда всю дорогу, бесцеремонно рассматривая чужое лицо, даже когда ему уже протягивают напиток.

- да. – джу клонит голову вбок, изображая святую невинность. не зная его скверного характера, можно было бы умилиться. – ты тоже успел позаботиться обо мне неделю назад. уже забыл? – добавляет чуть позже.

всё, что делает сегодня джуён, попадает в категорию агрессивного флирта.
когда неподавляемая страсть и яростное непринятие стучат друг о друга до внутричерепных фейерверков, от них рекошетит прямиком в объект желания ( ебанный_нахуй_горячий_ким_чонсу ), но джуён считает такую расстановку абсолютно справедливой. и несмотря на то, что глинтвейн и заботливо расставленные перед ним закуски удачно затыкают ему рот, колени джуёна бьются о ноги чонсу, плечо касается чужого, а глаза периодически смотрят – так, словно вот-вот прожгут эту дурацкую русую башку насквозь.

джуён, честно сказать, не отдаёт себе отчёт в действиях. он до сих пор ничего не ждёт, просто пытается сделать больно.
больно где-то чуть ниже живота, чтобы вечеринка стала ощущаться невыносимой.

а виноват во всём этом, конечно, сбежавший хёнджун.

джуён ненадолго выпадает, вылавливая знакомый силуэт в толпе: кучерявый патрик бейтман и полуголая медсестра на расстоянии вытянутого пальца друг от друга. если отбросить всё недоверие, джуён, разумеется, желает другу удачи. хёнджун отлично разбирается в людях и знает, что ему нужно, поэтому желание джуёна оберегать его от неправильных решений стремится к нулю, а тревожность за возможную неудачу даже не успевает родиться.

что это тогда? ревность?
зависть?

джу не знает, как ответить на этот вопрос. может быть, он просто привык, что они с хёнджуном всегда вдвоём, и так сложилось, что одному не до отношений в принципе, а второй любит влюбляться в тех, с кем ему не по пути.

и хотя они оба уже давно взрослые мальчики, они по-прежнему иногда разгоняют про их будущее, дружбу до конца жизни и общую мечту. будто бы им всё ещё по восемь лет, они сидят на крыше загородного дома хёнджуна и воображают себе, как будут снимать две комнаты в одной коммуналке, лишь бы никогда не разделяться.

и тут, вдруг – женщина, выкравшая сердце хёнджуна, и ким-мать-его-чонсу.

хер его знает, откуда в джуёне столько врождённого недоверия ко всем вокруг. он и правда чем-то похож на обиженного жизнью пса: сначала хрен подберёшься, а потом не отвяжешься.

чонсу он тоже не доверяет и никогда, в прочем, не доверял. на то есть объективные причины и причины следственные, но в общей картине ким чонсу – злодей. пусть и пугает он джуёна скорее образом человека, которого изо всех сил родители пытаются навязать.

у хёнджуна всё сходится до мелочей: знание английского на уровне носителя, договорённость с родителями на план «б» в случае музыкального провала, найденные друзья по переписке родом из бостона, куда они собрались поступать. даже его влюблённость в американку дополняет концепт их будущего как заранее запланированная деталь. у него так всю жизнь; удивительная педантичность для такого ленивого альтернативщика как хан хёнджун.

джуён, напротив, склеивает свою жизнь из пазлов от разных мозаик, вырезая и подравнивая края, чтобы хоть как-то что-то с чем-то сочеталось – вместо солнца над бостоном светит кусок мусорного бака с сеульской помойки, а у грифа родной гитары на этой картине нет головы. «природный хаос» подходит ему не от всего сердца; джуёна куда лучше описывает слово «неудачник». такая жизнь напоминает связанное руно не от стремления к анархии и бунтарству, а от нехватки долгосрочной целеустремлённости и попыток подавить неверу в собственную победу.

чонсу придерживается своего плана и у него всё круто. это тоже бесит.
как будто он не пытается прыгать выше собственной головы, чтобы разочаровываться в отрицательном результате. отсутствие этих попыток ( = трусость ) джуёна тоже_бесит. всё бесит. чонсу бесит.

хочется высказаться, но джуён зачем-то закидывает на чонсу ногу – через одну чужую – видит, как большая тяжёлая рука приземляется к нему на бедро, спускается ниже, сжимает колено, выбивает из лёгких джуёна застрявший там воздух и вынуждает прерывисто вздохнуть, предательски признаваясь в скопленном напряжении.

джуёну остаётся только догадываться, сколько желания выражают его прикованный к ладони взгляд и инстинктивно сжавшиеся пальцы.

в голове – тотальная пустота.

как только чонсу задаёт вопрос, в душе образуется удивительный штиль. джуён послушно следует за ним пятка в пятку – как котёнок, минующий сугробы по следам взрослой рыси. он не спрашивает, куда они идут, крепко держит чужую руку и не издаёт ни звука, помимо стука его каблуков по пустому коридору.

когда чонсу останавливается у кабинета, джуён оказывается зажат между дверью и старостой, старающимся найти в связке ключей тот, что подходит актуальной аудитории. коридор пуст, но джуён и не думает тратить время на его проверку, касаясь чужой шеи костяшками пальцев, нежно обхватывая затылок и воруя один короткий, но такой жадный поцелуй, что даже заканчивает его требовательным, – быстрее, паркер.

джуён ведёт губами от рта до чужого уха, оставляет лёгкие поцелуи, лезет пальцами под шиворот рубашки и сминает основание шеи, чувствуя под вискозой крепкие мышцы и струнами натянутое по ним напряжение. чонсу сильнее и выше, но его руки – нежные и аккуратные, будто джуён способен сломаться при неверном контакте. для него это – идеальное сочетание, любимое, назло привлекательное. джуёна кроет от испытанных ощущений под пальцами, дыхание тяжелеет и во взгляде остаётся заметно меньше привычного гонора, любезно придерживаемого специально для чонсу.

на чужих губах остаются следы джуёновой чёрной помады; джу разглядывает их с выраженным удовольствием, самодовольно фыркает и нетерпеливо потирается чуть согнутой в колене ногой о бедро чонсу.

ключи в замке бренчат почти издевательски, и джуён издаёт звук, напоминающий щенячий скулёж.

он хочет чонсу.
он, блять, так хочет его, что это ощущение становится невыносимым.

в аудитории джуён стонет в первый глубокий поцелуй со всей громкостью, не боясь, что кто-то сможет услышать их за стенами сквозь музыкальный сет, начатый сынмином. костлявые руки обхватываю шею чонсу, лезут пальцами в волосы и портят укладку. джуён матерится на больно упирающуюся ему в грудь камеру, с трудом дышит, нехотя отрываясь и выглядя таким мягким, словно вот-вот упадёт, если не придерживать его за талию.

ему не хочется этого признавать, но чонсу – ужасно красивый. ему подходит его слегка расстёгнутая рубашка, обтягивающий грудь костюм и закатанные рукава. подходит бардак, устроенный джуёном на его голове и острые кошачьи глаза, которые снятся джуёну всю неделю. ему хочется касаться каждого сантиметра под этой одеждой, целовать пальцы, сжимающие его кожу до белых пятен, слизывать с губ влагу, скопившуюся там после долгих поцелуев, – ты трахнешь меня в кабинете химии, серьёзно?

конечно, джуёну плевать, где чонсу это сделает: на лабораторном столе, в школьном сортире или на полу возле бутафорного скелета – лишь бы уже это произошло. но противная натура рвётся наружу.

- быстрее, без всего лишнего, сделай со мной что-нибудь.

у чонсу глаза блестят переливом ночного ультрамарина, когда свет из окна дотягивается до их лиц.

джуёну нравится этот блеск, и он хотел бы увидеть его снова, но от липкого, тягостного удовольствия в глазах темнеет до глобул бока. тяжело держать их открытыми, когда вы импульсивно вылизываете друг другу рты, словно совсем скоро ваш общий мир рухнет, и вы никогда больше друг к другу не прикоснётесь.

джуён, правда, думает, что так бы и стоило на самом деле сделать.
нужно было бы держаться друг от друга подальше, не поддаваться ведомому ощущению соблазна и не доводить дело до того, чтобы завтра утром пыхтеть в подушку и разрываться в вопросе «какого чёрта».

джуён действительно ненавидит чонсу – его дотошное следование правилам, его любовь к дисциплине и юридическим сводкам на обороте тетради, его противные замечания и эти глаза – часто осуждающие, пренебрежительные, но такие, сука, красивые глаза.

он его ненавидит, но:

джуён вскидывает ноги как открытое приглашение прижать его к стене, чтобы не чувствовать спиной ничего, помимо холодного каменного плато, а лицом, напротив – чужих горячих ретивых губ. серия неразборчивых суетливых поцелуев ненадолго заканчивается, и джуён с восторгом думает, что ещё никто и никогда не целовал его настолько страстно, чтобы руки путались между собой, а глотки воздуха были редкими как победоносная награда. чонсу хорошо и выдержано целуется, он не чрезмерно спешит, но и не теряет азарт; джуён на мгновение смотрит в чужие глаза с дистинктивным наслаждением и не может сдержать шума, когда туго связанное внизу возбуждение сталкивается с чужим твёрдым, выставленным вперед бедром.

он выглядит жалко и беспомощно – как скучающий, нетроганный и очень голодающий до внимания человек. чонсу сажает его на стол; от проявленной заботы джуёну хочется (не)натурально хныкать.

за «лишним» он имеет в виду, конечно же, любые неудобные вопросы, вроде «ты же понимаешь, что мы сейчас делаем?» или «с каких пор мы решили, что весело будет долбиться друг другу в десна?». потому что да, джуён всё прекрасно понимает, и нет, ему не просто весело.

ему в самой высшей степени охуенно.

но ответить чонсу не выходит: чужие знойные поцелуи дурманят не хуже свежих крепких опиатов.

джуён впервые встретил чонсу чуть больше, чем год назад. толпа вчерашних школьников с намыленными после экзаменов мозгами и растерянными лицами толпилась у входа в аудиторию, где должна была познакомиться со своим первым куратором. хёнджун тогда пришёл один; джуён же счёл вводное занятие недостаточно впечатлительным, чтобы просыпаться ради него до одиннадцати утра.

ввалившись в кабинет только через минут сорок с начала второй пары, со старым исписанным маркерами рюкзаком и лохматыми длинными волосами, джуён выглядел заспанным и сердитым – будто все присутствующие в кабинете спозаранку припёрлись к нему домой. пытаясь отыскать среди студентов своего лучшего друга, джу столкнулся глазами с чонсу – чужую физиономию он тогда счёл за метонимию слову «мда», а разрез укоризненных кошачьих глаз запомнил до миллиметра.

возможно, уже тогда джуён показался чонсу источником множества будущих его проблем.

чонсу выбрали старостой из принципа «самые высокие баллы – значит, больше стремления к ответственности», и на тот момент джуён разочаровано ахнул, что такие симпатичные парни не должны быть занудами. они не поладили сразу, словно запертые в одной клетке собака и кошка, цапались, кусались, цеплялись и показательно закатывали друг на друга глаза. в памяти теряется, почему они повздорили на своём первом обеденном перерыве, но джуён отлично помнит, как смотрел в эти дурацкие глаза и еле держался от того, чтобы в них не плюнуть.

будто масло и огонь на разогретой сковороде, они не_сочетаются: там, где джуён расслабляется, чонсу требует ответственности, а там, где чонсу изо всех сил желает покоя, джуён по природе своей переворачивает всё с ног на голову.

и вспоминая об этом,
осознавая, как он по сей день бесится на один только аромат чужого парфюма,
[indent]джуён беспокойно хнычет и вскидывает голову, послушно открывая чонсу как можно больше пространства для поцелуев.

чонсу мог бы оставить там свои отпечатки, и джуён не сказал бы ни слова против.
ему нравится, с какой собственностью лижут его шею, как чонсу опаляет уже раздражённую кожу горячими глотками и дразнит, бесит, щекочет джуёново терпение, словно на лице у того намордник. чонсу очевидно уверен, что ему ни в чём не откажут, и джуён пленён этим ощущением поводка у собственного горла. ему нравится, что сквозь всё его искреннее нежелание подчиняться, чонсу интуитивно обезоруживает любые выпады и вдохновляет джуёна безоговорочно отдать всего себя.

от испытываемого удовольствия буквы не вяжутся в слова, и джу ёрзает в руках чонсу, звуча как сюита нежностно-сладких звуков. хочется что-то возразить, заставить его проглотить свою тупую усмешку; хочется сказать «да, лишнее, потому что мы пришли просто трахаться, а не любить друг друга», но он ревностно зарывается в чужие волосы, ластится и тоскливо старается перехватить хотя бы парочку поцелуев в губы, будто они видятся в последний раз. джуён вообще ведёт себя так, словно встречает любовника после долгой разлуки, но чонсу так бесит его, чтоб он знал. так раздражает.

примерно в той же степени, как и сводит с ума.
его обходительные, внимательные руки и ощутимое, жадное желание обладать – джуён раздвинет перед ним ноги как по щелчку пальцев где угодно. откуда это в нём?

откуда, блять?

нетерпение стреляет меж позвонков. джуён скрещивает ноги вокруг чонсу и жмётся ближе в надежде почувствовать утешительное давление. чужие руки лезут рисовать на коже невидимые линии, и он завороженно следит за тем, как художественная ладонь чонсу провокационно опускается ниже, играет с видимыми рёбрами, достаёт до живота и оживляет спрятанные под кожей мышцы; джуён теряет всякие силы держаться, обрушиваясь спиной на стол и обессиленно расцепляя ноги.

отсюда силуэт чонсу выглядит ещё больше, нависает над ним сверху вниз и контрастно окантовывается фонарным светом. джуён с трудом различает выражение чужого лица, но ему почему-то кажется, что тот безумно в себе доволен, и из-за этого хочется хорошенечко так по нему пройтись.

вопреки желаниям, джу нащупывает между своих ног колено чонсу и приподнимается в пояснице, опускается, и поднимается снова.

- нет, – очень слабое, почти шёпотом. джуён теряет продолжение в виде «это не лишнее», увлекаясь цикличными движениями в погоне за облегчением. – тебе идёт эта ру... аах.

приятность тормозит речь, как будто предложения приходится печатать на залипающей клавиатуре. руки, не достающие до чонсу, своевольно подымаются выше, и джуён недолго сжимает свои волосы, продолжая потираться о ногу, а потом и вовсе вскидывает бесполезные палки вверх, блистая раздетой грудью на чужое обозрение.

- рубашка, она тебе идёт. но на голое тело она бы смотрелась лучше. твой дурацкий костюм, господи-

блять, и эти очки, они тоже ему идут. и губы – искусанные, красные, воспалённые. блять. блять.
блять.

джуён отлично помнит, как выглядит голое тело чонсу, как крепко ощущаются под ладонями мышцы его груди и как приятно пахнет ягодами кожа вдоль его солнечного сплетения. джуён думает, как уже совсем скоро сможет оставить там ряд новых пятнышек-напоминаний, сколько мурашек выбьет из него чужое осевшее, взволнованное дыхание и какой разряд пробежит меж его собственных позвонков, когда чонсу, наконец, вставит в него свой член.

думая об этом, не прекращая исступленно тереться и блаженно постанывать, джуён ловит себя на навязчивом и необъяснимом желании впечатлить наблюдающего за ним чонсу.

нравится ли ему смотреть на то, как джуён нетерпеливо самоудовлетворяется об него, хныча и суетливо царапая пальцами поверхность профессорского стола? нравится ли ему то, в каком безвыходном и отчаянном положении джуён ощущает себя от одних только поцелуев, как он страдает по мальчику, которого ненавидит, как ему нравится эмоциональный контроль над собственным телом и жадные, возможно, впившиеся в него глаза?

как джуёну плохо и потрясающе одновременно, как он еле приподнимает голову, чтобы увидеть, смотрит ли на него чонсу, и как он стонет его имя, когда встречается с чужими глазами и чувствует, как сердце от неожиданного волнения на мгновение прекращает биться.

может быть, чонсу – самый нудный и скучный человек на этой планете, но прямо сейчас он – несравнимый и потрясающий; джуён ему это ни за что не простит, но он обязательно отыграется позже, после того как получит свой секс и чужое голое раздетое тело.

- чонсу, – джуён устало дышит, выглядя разбитым и неудовлетворённым. его руки слабо тянутся к чонсу навстречу, упрашивая поднять себя и заключить в объятия, – давай же, позаботься обо мне.

чонсу снимает с себя очки, и такое простое незамысловатое движение кажется джуену непростительно сексуальным. хочется уебать самому себе за навязчивое восхищение каким-то придурком, но фантазии о чонсу казались ему неправильными лишь ровно до тех пор, пока на неделе он не присмотрелся к чужому крепко сложенному телу.

всё быстро встало на место со звуком характерного щелчка: ему нравятся высокие, большие парни; ему нравится власть в чужих, а не в его собственных руках; ему нравится настойчивость, управление и полная приверженность своим принципам, даже если ему они противоположны ( что признать оказывается довольно сложно ). чонсу подыгрывают даже обстоятельства – от доверенной учителями связки ключей до статуса старосты и приклеенного к нему сомнительного авторитета. чонсу кроток и жаден, напорист и аккуратен; даже чужую сдержанность джуён считывает как акт контроля, будто кто-то выкрутил ему восприятие на максимум, и теперь это тело жалит абсолютно любая мелочь.

мелочь ли?

владение, контроль, презумпция покорности.

джуён хочет, чтобы его тупо имели; в данном случае – конкретно ким чонсу.
со своими большими руками, большими желаниями, большим всем.

и ему хочется, чтобы чонсу догадался или заставил его об этом сказать, потому что напрямую джуён не сдастся.

внутри всё сводит и горит от того, как чонсу фривольно обращается с его телом, пользуется слабостью, дразнит и руководит. джуёну сказали лежать, и он лежит, а глаза воспаляются томным ожиданием и бессовестной жаждой.

давай же, похвали меня.

скажи, что я молодец. что я отлично справляюсь, что я заслуживаю твоей награды.
назови меня красивым, подари мне глубокий поцелуй, оставь на моём теле зудящие пятна-памятки, чтобы я изнывал в надежде на повторение этой ночи.

заставь меня выразить всю свою благодарность, обходясь без единого слова, будто бы у меня зашит рот.

сделай со мной-

- блять, – вырывается бесконтрольно и утихает судорожно, волнительно.

джуён очень много думал о чонсу.

он думал столько, что если бы чонсу прочел его мысли, джуён никогда не отмыл с себя последующий стыд.

честно, джуён в какой-то момент даже подумал, что окончательно сошёл с ума, если его приводил в жар один только взгляд чонсу на него – тупой, недовольный, презрительный взгляд, который джуёново тело считывало за строгий сексуальный подтекст.

чонсу нельзя знать, как и сколько джуён думал о нём, но, вопреки, чонсу знает, потому что джуён елозит на нём неудовлетворённый, бестолковый и лихорадочный. так выглядят или влюблённые, или бляди; чонсу решать, на кого из них джуён больше всего похож.

- нет, –

это пиздеж.
чонсу, конечно, понимает это. и джуён знает, что чонсу понимает, но всё равно врёт. но сам вопрос восторженно перехватывает джуёну дыхание, и он плавится как воск на свечи. ощущение пустоты иступляет; джу ёрзает, хнычет и пытается свести колени вместе, чтобы почувствовать минимальное давление. стол под ягодицами холодный и жгучий, а руки чонсу, напротив – горячие, ошпаренные, по ощущениям рисующие на коже ожоги.

джуён жадно смотрит, как расслабляется замок чужих джинс, и выглядит некормленным, обиженным и не соображающим. голову атакует желание разинуть рот и выпросить что-нибудь внутрь, поскулить и принудить к излишней ласке, но гордость, как твердолобый живучий сорняк, невовремя пробивается сквозь едва не выступившую жалкость.

- нет, не так, – и, всё же, он сдаётся. джу громко, несогласно капризничает, но его бёдра бессистемно толкаются вперёд, навстречу чужой ладони. – я хотел не так, я хотел иначе, – на лице явно читается приятность, пальцы страстно сжимаются в чужих волосах и рот глотает воздух.

у чонсу, разумеется, есть на руках абсолютно все карты, чтобы заряжать джу снова и снова, как только он выйдет из строя. по стеклянным глазам видна очевидная слабость и податливость, но иррационально джуён боится, что на этом всё и закончится.

он уже столько всего себе придумал, чтобы обойтись взаимной дрочкой и вернуться на вечеринку, как будто ничего и не произошло. такой исход будет для него невыносимым.

- я-
     боже, чонсу

опустошённый и утомлённый, он кусает губы и ласково стонет, когда хватка чонсу ослабевает. удовлетворение, растёкшееся по мышцам, разнеживает и смягчяет его, и джу тянет к себе чонсу. он медленно, чувственно целует чужие губы, томливо мычит в поцелуй и нежно оглаживает скулу, думая, что для нетронутого чонсу такой темп может показаться едва ли не мучительным. он вскидывает чужой подбородок, целует под ним, возле кадыка и ближе к уху, свободной рукой тянется к ширинке джинс и ласкает чужой член сквозь одежду. – знаешь, о чём я думал? о том, что у меня достаточно большой рот, чтобы ты мог его использовать. или что мои колени сильно затекут, пока ты будешь вдалбливать меня в свой матрас.

джу лезет чонсу под бельё, большим пальцем размазывает влагу и медленно проходится сверху-вниз. – мне интересно, способен ли ты довести меня до оргазма одними пальцами. я думал об этом вчера, пока ты писал ими на доске какую-то тупую херню. – джуён вытаскивает руку, сбрасывает пятками с себя остатки одежды, чтобы обхватить ногами чонсу, и отталкивается от стола, выпрашивая взять его на руки. – а теперь отнеси меня к раковине.

на таком близком расстоянии даже в полной темноте можно проследить за игрой лунного света на чужих ресницах. джу почему-то очень хорошо запоминает нежное выражение лица чонсу, когда тот целует ему запястье, и ещё последующие секунд десять в его голове зацикливается слово «красиво».

красиво
красиво

тёплое дыхание ошпаривает уши, на губах остаются отпечатки соленого пота, выступившего на чужой шее.
такое тело хочется кусать и царапать почти с наркотической жаждой. мягкая кожа легко продавливается под давлением джуёновых губ, мышцы отзывчиво сокращаются, пробуждая первобытное хищническое желание сжать зубы крепче. чонсу создан для отпечатков зуб, розовых свежих полосочек на спине и бугристых, амарантовых пятен от чужих губ.

интересно, сколько раз чонсу задирал шиворот, чтобы осмотреть лиловые пятна на своей шее и послать к чёрту джуёна, который ему их наставил? сколько раз его имя вообще поднимается на чужом языке – столько же, сколько между ними случилось поцелуев, или гораздо больше?

ох, чонсу.
если бы он только знал, сколько непристойных и пошлых вещей о нём думали.

есть что-то безумно привлекательное во всей этой грязи, которую джуён может позволить себе с чонсу. отсутствие чувств даёт ему двигаться бесстыдно и говорить откровенно, что он думает и что хочет. чувства настраивают на слова фильтры, руки и ноги связывают в узелки. джуён необычайно застенчив с теми, в кого влюблён, и ещё ни разу в жизни не находил в себе смелости стереть эти границы. для чонсу каждое желание джуёна сейчас прямо перед лицом, без наложенных градиентов и обработки; он видит, как призывно вздымаются чужие бёдра и как вопрошающе приоткрывается чужой рот.

никаких тайн и дурацких попыток угадать, что друг у друга на уме.

чонсу в его руке крепкий и влажный, в глазах отпечатывается охотность, и мокрые, только что целованные губы манят накрыть их снова. джу обрывает чужое удовольствие с довольной садистической улыбкой и думает, как чертовски классно было бы однажды оседлать его где-нибудь спросонья, когда всё остальное ещё мягкое, слабое и крайне чувствительное. для этого придётся остаться у чонсу на ночь, а это – как раз то, чего джуёну не хочется, поэтому фантазии разбиваются о реальность и крошатся куда-то под чужие кроссовки.

- да господи, – джу закатывает глаза, крепко прижимаясь к чонсу и чувствуя, как каждый миллиметр его кожи плавится, а раздраженные до сверхчувствительности соски неудобно трутся о синтетику дебильного супергеройского костюма. – ну протрёшь, – джуён рефлекторно прогибается, когда чужая ладонь проходит между его ягодиц, и тихонько возмущённо мычит.

пол холодный, раковина за поясницей – ледяная и прожигает позвоночник до всплывших на поверхность мурашек. джу жмётся к ней, наблюдая, как чонсу остаётся в одном костюме и справляется со следами беспорядка, который джуён устроил. происходящее выглядит горячо; чонсу выглядит горячо, и это почти стыдно, но джуён сложно сглатывает от увиденного, инстинктивно чуть приподнимая одно из бёдер. – не ной, тебя об этом предупреждали. – джу облизывает взглядом чужие обтянутые тканью мышцы, теперь открытые ему на обозрение плечи и предплечья, давится потребностью ощутить объемы под своими пальцами и сдаться, тут же сокращая едва возникшее расстояние. взгляд чонсу, напротив, застревает в голых ногах джуёна.

ещё бы. джуёну ещё ни разу не приходилось находиться в кабинете химии без трусов.

- у тебя что, футфетиш какой-то? – за испорченным гримом и размазанной тёмной помадой сложно разглядеть лёгкую усмешку и естественный румянец на послеоргазменном лице. джу отзывчиво вздрагивает, когда чонсу приглашает его опуститься на колени, и расплывается в полной улыбке, прикусывая губу.

ладони ползут от боков вверх, мягко сжимают чужие грудные мышцы, спускаются от плеч к трицепсам и обхватывают чонсу на пояснице. джуён прижимается губами к чужому подбородку, шепчет, чтобы чонсу облокотился на стену, и в процессе дышит смято: легко почувствовать, как ему нравится каждый кусочек этого тела, сколько узлов связывает удовольствие, шевелящееся у него в паху, и как трудно джу справляется с собственной страстью выжать из чонсу за этот вечер всё, что тот способен ему отдать. джуён почти буквально пробует каждый сантиметр тела чонсу, медленно опускается ниже, целуя над солнечным сплетением, под ним, вдоль живота и кончик члена, чуть выглядывающего из уже приспущенных джуёном трусов.

ширинка заведомо удобно расстёгнута, и штаны уже какое-то время лениво болтаются на бёдрах чонсу – их требуется только подтолкнуть, чтобы они свалились вниз сами. джу ведёт пальцами по частично мокрой ткани вдоль члена, накрывает ими головку и ласково притирается щекой к животу чонсу, наблюдая, как влага тянется за его пальцами. джуён, конечно, сбрасывает всю вину на гормоны, когда думает, что у чонсу красивое вообще всё – от мягких пшеничных волос до твёрдого, горячего члена перед его губами. сегодня ( да и вчера, и всю прошедшую неделю ) бой с принципами был проигран, и джуён собирается позорно, но счастливо принять своё поражение, выбив из чонсу пару десятков стонов и ругательств. он стягивает трусы вслед за штанами, удобно устраивается между ног, обхватывая член рукой и несколько раз неторопливо двигаясь ей вверх-вниз, ведёт языком вдоль щели, берёт головку в рот и недолго обсасывает, снова отстраняясь и утешительно целуя плоть вокруг.

джу смотрит на чонсу снизу вверх, на мгновение застывая с высунутым языком под влажным от его слюны членом, будто бы ожидает какой-то реакции или слов, но на самом деле ему плевать – он просто хочет, чтобы его образ врезался в память чонсу очень глубоко, и он страдал грядущими ночами ещё сильнее, чем джуён – прошлыми.

он берёт дальше, но почти не наращивает темп и безжалостно медлит, будто чонсу – какой-то образец, данный ему на изучение. он доходит до половины, идёт обратно и заглатывает снова, давая горлу привыкнуть к этому ощущению и расслабиться. джуён отдаленно думает: хорошо, что его выступление уже закончилось, ведь после всего этого его рот определённо ненадолго охрипнет. хорошо, что ему вообще не придётся больше возвращаться в тот душный зал, потому что его будет растягивать и трахать красивый мужчина, пока он обнимает его за плечи или упирается ладошками в матрас – это как повезёт.

он помогает себе рукой, пока ещё берёт не слишком глубоко, но как только чувствует, что уже готов, убирает ладони к чужим бёдрам и жадно заглатывает глубже. шум от чонсу сильно возбуждает, темп увеличивается, не способный его больше контролировать джу прикрывает глаза и сжимает дрожащие пальцы от удовольствия, когда на очередном толчке кончик члена утыкается ему в самое горло. его глубокие стоны отдают вибрацией, пока джу двигается вдоль всей длины, стараясь плотнее смыкать губы ближе к основанию и лучше работать языком у конца. два раза он берёт паузы на отдышаться и вытаскивает член из рта, сладко мычит и облизывает вокруг, пока не берёт его снова, очевидно одурманенный своей возможностью удовлетворить чонсу.

собственное имя как-то ласково отзывается в груди, и джу приподнимает заиндевевший взгляд вверх. ему хочется мурлыкать от сочетания сжимающих ему волосы рук и разливающегося тепла во рту; он надеется, что чонсу в восторге, и не отодвигается, пока тот полностью не обмякает и не успокаивается.

джуёну понравилось; он бы никогда не подумал, что будет стоять в темноте на коленях, исступленно отсасывая собственному старосте, но эта мысль дойдёт до него позже – возможно, завтра, а, может быть, сегодня перед сном. сейчас, с размазанным по лицу гримом, вспухшими блестящими губами и настоящим хаосом на лице он смотрит на чонсу с жалобной просьбой поцеловать его или хотя бы обнять.

безумие – это то, что они занимаются откровенно бесстыжими вещами в непредназначенном для этого месте, или безумие – это то, насколько джуён способен выслуживаться перед человеком, которого ненавидит?

ненависть – тяжёлое, неправдоподобное слово, попытка джуёна уравновесить восторг, испытываемый в моменте

или, может, безумие – это то, как разнится их взаимная неприязнь с такой же взаимной неконтролируемой жаждой друг до друга?

чонсу скользит пальцем по чужим губам, будто джуёновы мысли выгравированы на них шрифтом брайля. он проталкивается туда глубже, выбивает изо рта ошпаривающий, горячий выдох, и чувствует охотно примыкающий к нему влажный язык. джуён мог бы призывно облизывать эти пальцы, пока брови чонсу не сомкнутся на переносице от болезненного желания заменить их на свой член; мог бы обхватывать их губами, как собирается обхватить и чонсу, посасывая и стараясь остаться в воспоминаниях старосты на долгий срок. у джуёна в руках ( или, должно быть, во рту ) отвратительно много власти, но он остаётся сидеть смирно, позволяя пытливо исследовать свой рот и воображать, какого это проталкивать внутрь него что-нибудь.

в глазах чонсу поблескивают отголоски восхищения и много-много любопытства, определенно ласкающие самолюбие джу, спесиво наблюдающего снизу. по реакции чужого тела, джуён догадывается, что им очень даже довольны, и ставит невидимую галочку напротив пункта «удивить». короткого ласкового приказа достаточно, чтобы слабые сердечные клапаны забарахлили, несуществующий хвост зашевелился, и кровь предательски прилила к щекам. затёкшие ноги джуёна дрожат, когда он поднимается и спасительно обваливается на чонсу, принимая крепкие объятия и по-свойски сжатые на ягодицах большие, вспотевшие ладони.

глаза возлюбленно липнут к чужим губам – чересчур, почти невыносимо привлекательным в данный момент – и джу тянется выше, рефлекторно раскрывая рот.

как же чонсу целуется, это просто невероятно.

лёгкие болезненно сжимаются в клочок бумаги, их остаётся только выбросить в урну к сотням неудачных строчек, написанных джуёном обо всём вокруг. дышать нечем, он ослабевает в костях, обхватывая шею чонсу и теряя последние остатки кислорода на стон удовольствия.

он не знает, от чего это бессилие: чонсу лишает его всякого остатка тщеславия и амбиций, и джуёну кажется, что он способен на что угодно, если его продолжат носить на руках как личную драгоценность.

что-то приятно хрустит в мозгах – не эхо скомканных, сбытых лёгких, а что-то новое – мысли, ещё способные на существование в этой безжизненной черепной коробке. «я хочу тебя», означающее именно то, что и должно. «я хочу тебя», принадлежащее исключительно для него, а не брошенное в абстрактное ничего, ради безыдейного обозначения последующей траектории.

чувства, сжавшиеся в чонсу до осознанного, направленного на конкретного человека желания.
симпатия к реакциям джу, изгибам его тела и голосу, срывающемуся от чувств.

чонсу не_хочет обезличенное пустое тело, которое можно использовать. чонсу _хочет_ли_джуёна, и этот факт ставит его выше любого другого человека, который был в этом самом теле. ярче этого ощущения лишь то, что всё это совершенно взаимно, и джуён точно также невыносимо хочет чонсу.

замок на шее чонсу расцепляется, и джуён неторопливо опускает руки ниже, упираясь ими в стол. чонсу рассматривает его, и едва уравновесившееся дыхание вновь сбивается, делая глотки неровными и глубокими. к красивому лбу чонсу прилипли едва вспотевшие волосы, по губам и лицу размазалась помада, но он, как и прежде, всё ещё по-дурацки красив. им необходима эта пауза: официально – чтобы отдышаться и настроиться куда-то идти, но на самом деле, кажется, чтобы пялиться друг на друга и слепо восхищаться.

глаза чонсу падают джуёну на колени.
хочется сказать: «да, это ты сделал», но чонсу затыкает джу поцелуем, и это даже лучше.

чонсу наверняка думает, что хотя бы ненадолго, но им обоим необходимо прийти в себя, чтобы добраться до общежития. джуён думает, что у него очень въедливый цвет помады, и даже если чонсу смоет его полностью, на нём всё равно останутся еле заметные следы до утра. ему придётся вспоминать обо всех поцелуях, которые джуён ему оставил, пытаясь стереть их окончательно, или додуматься попросить сынмина принести ему хорошее средство для снятия макияжа. а пока что джуён неохотно натягивает на себя штаны, оттряхивается, поправляет носки в ботинках, и с расстегнутой грудью шлёпает до чонсу.

- дай мне, – джуён слегка отталкивает чонсу от раковины и снимает с крючка полотенце, смачивая его водой. включив фонарик на смартфоне, он ставит его на ближайшую поверхность светом к потолку и бережно протирает с чужого лица все возможные следы собственной косметики, внимательно касаясь и ушей, и остальных видимых частей шеи. – я, конечно, не понимаю, зачем ты это делаешь, если по моей размазанной роже всё равно ясно, что ты меня всего облизал. но да ладно, если тебе так спокойнее. – чуть привставая на носочки, джу тянется за ещё одним коротким поцелуем, забирает телефон с полки, и, так и не отлипнув от чонсу со сжатой в другой руке тряпкой, проверяет мессенджер на наличие новых сообщений.

пусто ( пока что ).
или джисок нашёл себе новую подружку, или сынмин заботливо остановил его от поисков пропавших.

джу стирает с чужих губ последнее, оставленное им только что пятнышко, промывает полотенце, выжимает и вешает обратно на крючок.

до общежития всего минута ходьбы, но прямо сейчас она ощущается как целый час. увидит ли их кто-нибудь? джуён надеется, что нет. в каком бы виде они не появились, они в любом случае будут выглядеть подозрительно. умытые и мокрые? это странно. праздник не закончился, и они не похожи на тех, кто танцует до проступившего пота. грязные и чумазые? точно сосались. вдвоём? с чего бы, они же глотки друг другу грызут.

чтобы они не делали, им просто не следует попадаться на люди. особенно чонсу, которого в любой момент могут арендовать для внезапного квиза по вопросам от руководства. не готовый к такому тяжелому мыслительному процессу в подобное время, джуён устало вздыхает и проверяет по карманам, не забыл ли он свой сотовый телефон.

– я, кстати, позаботился о последствиях заранее, пока сосал твой член, – джуён делает пару шагов до чонсу, ласково скользя ладонями по его шее и заново смыкая руки за чужой спиной. приходится вплотную прижаться голой грудью к чонсу, чтобы сократить расстояние между их лицами до минимума, но при этом деликатно не касаться чужого лица, чтобы заново его не испачкать. – будет справедливо, если ты устранишь остальной бардак сам, верно?

джу, конечно, имеет в виду смещённые столы, пару упавших на пол предметов и возможные органические следы, если они там остались – он, честно сказать, не всматривался.

«это так по-детски» – думает джуён.

поразительно, как весь из себя сознательный, совершенный и сдержанный ким чонсу спорит, кто кого первым стал облизывать. не имеет значения, кто из них начал; если они наткнутся на условного свидетеля в коридоре, он не станет разбираться в таких мелочах.

- тебе что, пять лет? – джуён корчит такую рожу, будто уже и не помнит, чего такого привлекательного нашёл в парне напротив.

стоять рядом частично обнажёнными и флиртовать друг с другом задирками – ласковыми, гладкими, беззубыми – оказывается удивительно легко. джуён практически забывает о том, что плюётся чонсу в спину почти каждый день, до головокружения закатывает глаза на его частые замечания и неиронично считает его полным идиотом, решившим потратить всю свою молодость на душное нихуя. сейчас чонсу – заманчивый, интересный, своя полная противоположность из стен учебной аудитории. джуён кокетливо улыбается и таинственно, игриво молчит, слегка отодвигаясь, чтобы освободить рукам чонсу место для своего маневра и привести его в порядок. джу не отвечает, только едва заметно согласно кивает.

наступает его очередь рассматривать чонсу.
растрёпанный, слегка вспотевший, с расцвётшей кожей на скулах; джуёну не терпится увидеть, каким нежным этот тон предстанет перед ним в свете спальни.

один видит другого иначе, когда уже ничего нельзя списать на состояние аффекта и алкоголь. они никогда не нравились друг другу, но их взаимная неприязнь – чувство куда более яркое, чем равнодушие. джуёну нравится маленькая, ненавязчивая взаимная забота – она входит в его неозвученный список процессов, кажущихся ему привлекательными, вместе с романтическими свиданиями и классическими ухаживаниями. он лениво следит за чужими пальцами, их аккуратно подстриженными ногтями и выступающими на каждом движении костяшками, беспомощно ощущая их фантомное присутствие внутри себя.

чужое «горячо» джуён чувствует на своих губах, довольно улыбается и задирает подбородок повыше. – мм.

ему кажется, что он голоден как койот; бешенное желание наброситься на чонсу снова преследует его всю дорогу до спальни. джуён практически проклинает упоминание душа и вынужденную затянувшуюся паузу, скидывая с себя обувь и устраиваясь на кровати чонсу.

он пропускает мимо ушей каждое слово: что-то там про сынмина, трико и другая неважная болтовня, вывалившаяся из чужого вредного, но красивого рта. без разницы, что именно говорит чонсу, когда у него такие широкие, упругие плечи, крепкое тело и, боже, эти сиськи – это какой-то пиздец. просто ходячий антистресс. не то, чтобы джуён не чувствовал их объём сквозь одежду или не видел вживую в прошлый раз, но сейчас он может оценить любые масштабы этого парня в полной мере. большой и впечатляющий – везде, куда бы ни добрался жадный, впившийся взгляд джуёна. сильные руки, твёрдые бёдра, высокий рост, его огромная широкая спина.

он 10/10, но.

джуён хочет, чтобы его уничтожили.

он не может поверить, как ещё две недели назад смотрел на всё это совершенно иначе; оно ведь, теперь, не даст ему никакого покоя. наблюдать за чонсу во время пар, в комнате отдыха, прости-господи – на занятиях физкультурой.

он пожалеет об этом, когда-нибудь. подвох должен прятаться между колких фраз, нежных движений рук во время поцелуев или спешной череды построенных друг другу глазок. но только где?

где именно?

- хочу.

по правде, джуён ещё никогда не принимал душ с другим мужчиной. он немного теряется в том, куда девать свои руки и нужно ли мочить волосы, потому что никто, очевидно, не будет сейчас их сушить. их общая одежда кучкой оказывается на стуле, что-то из неё падает на пол, но даже чонсу не обращает на это внимания, а джуён – не думает вовсе ( и в принципе ). он выбирается из рук чонсу, расстёгивает свой ремень, торопливо снимает джинсы, и мигом оказывается в душе, умываясь в первую очередь.

они оказываются заперты в тесном, прохладном и влажном помещении, на крошечном расстоянии друг от друга, практически лицом к лицу. джуён ощущает лёгкий румянец на щеках, непривычную робость в кончиках пальцев, которыми пытается обнять шею чонсу, и с трудом может разобрать, что именно так шумит – вода или его сердце. он снова рассматривает чужое тело: это немного навязчиво и крайне очевидно, но между ними уже незачем скрывать своё голодное и жаждущее желание.

джуён гладит его пальцами по груди, опустив лоб к чужим ключицам, и мягко вырисовывает бессмысленные, ласковые круги. вода льётся на них, создавая уютный серый шум. с возникшей теснотой он выучено приподнимает ногу, чтобы острее почувствовать давление чужого бедра и приятно, удовлетворительно сжать от этого пальцы. они легко скользят по мокрой коже, и вместо того, чтобы смять плечи чонсу, джуён немного царапает их ногтями, тут же испуганно прося прощения. он тихо ахает, реагируя на нарастающую чувствительность, всё алчнее тянет чонсу на себя, выпрашивает прижать к стенке плотнее, ближе, чтобы каждый сантиметр его живота мог почувствовать чужой.

он выглядит как человек, который погибнет, если они с чонсу не будут прикасаться друг к другу дольше минуты.
все попытки джуёна стереть расстояние между ними выглядят как нужда.

- это просто невыносимо, – в голосе джуёна можно различить ненаигранную жалость, – ждать ещё дольше. – он смотрит на чонсу заласканно и немного уязвимо, тянет ладонь к щеке и накрывает губы очередью коротких, влажных поцелуев. мягкий звук, сорвавшийся между ними, чем-то похож на вздох, будто джуёну неожиданно перехватило дыхание.