под головой непривычно твёрдо, когда незнакомые движения жестоко разрывают границы джуёновых снов. ему снятся школьные годы, переклеенный пластырями скейт, расписанный цветными маркерами гипс на ноге и очередной побег из дома на неделю, закончившийся угрозами сдать его куда подальше, где обязательно вправят мозги и научат быть ответственным серьёзным мальчиком. иными словами: сказки, обращающиеся в кошмары,
                                                                                                                                                                   а тут ещё это.

ну это.

оно самое, что джуён вроде как узнал сонно моргающими глазами, но пока ещё не понял и не осознал.

джу тянется вверх и сладко мычит, разминая затёкшее после сна тело. приятное чувство нежности, едва не физически заполняющее его с пяточек до головы, тянется за ним следом, сбивая брови к переносице в слегка жалобном выражении лица.

приятно.
тепло.
и немного тесно.

спросонья солнечный свет размывает всё вокруг в жёлто-рыжее масло; джуёну совсем не хочется чувствовать себя обнажённой дивой с картин какого-нибудь рафаэля санти, но, по ощущениям, он канонично плавает в грязном охровом свете, едва прикрытый тряпками-одеялами и под ними – полностью голый.
с раскинутыми над головой руками, как в распятии монд.

а чем он, собственно, вчера занимался?

его голова слегка скрипит от количества выпитого алкоголя, справа от него лежит чонсу, а в ушах как будто по-прежнему эхом звучит абракадабра, которую регулярно ставили вчера на повтор. кто вообще отвечал за плейлист? надрать бы ему за это. сколько можно? ничего личного против леди гаги, всего лишь стремление к развитию. многократное потребление одинакового контента – прямой путь к деградации.
одно и то же.
одно и то же.

это вообще не его комната.
так.

так.
какой еще нахуй чонсу.

от упорных попыток заставить похмельной мозг шевелиться, у джуёна скукоживается всё лицо. он поворачивает голову вправо и смотрит в упор на чонсу – в его янтарные под светом солнца глаза, острые как у кошки.

джуён молчит. лицо у него ещё мягкое, не привычно острое, не успевшее осунуться после душа и утреннего кофе. на нём сменяется одно выражение за другим: удивление > вопрос > отвращение > немая злость. джуён закрывает глаза и усилием воли не позволяет себе открыть рот, пока его зрачки раздраженно гуляют под веками.

в памяти восстанавливаются короткие фрагменты: как чонсу вжимает его матрас, как джуён торопливо раздвигает перед ним ноги, как он жалобно повторяет цикличное «чонсу-чонсу-чонсу», которое едва слышно сквозь подушку, в которую джуёна упёрли лицом. как ему тяжело дышат в ухо, целуя родинки на затылке, как чонсу громко движется над ним в скором, спешащем ритме, будто они оба                        этого ждали.
                                                                          очень долго

пиздец.
пиздец-пиздец-пиздец.
его трахнул его же староста – этот нудный тип, который вечно доёбывается до всего, что джуён делает.

да что такого он вчера вообще пил, чтобы лечь в постель к нему, блять? сколько вообще нужно было выпить, чтобы обдолбаться до секса с ким чонсу, мать его. и где в это время был хёнджун? если он окажется в кровати о сынмина, джуён проклянёт эту школу и подаст на отчисление, побираясь весь остаток жизни по ссанным барам с басом наперевес.

джуён еще дрых у него на груди как послушная девочка.
ёбанный стыд.

ну и… что теперь? делать вид, что ничего не случилось? встать и молча уйти? начать угрожать, что если чонсу кому-то расскажет, он… агхр. конечно, чонсу никому не расскажет. он же, ебать, примерный ученик, сын маминой подруги, хороший мальчик, долбанный цветок нации южной кореи, хз. никто из них не хочет быть отпизженным за углом вчерашними одноклассниками и таскать на спине бремя главного пидораса школы – в буквальном на это смысле. что скажут родители – даже подумать страшно.

если страшно джуёну, который ссорится с предками стабильно по вторникам и в четверг, то у чонсу от потенциального скандала и потери положения _number_one-boy_ поди сердце застряло в пятках.

джуён и подумать не мог, что чонсу... что ему, ну, могут нравиться парни.

пу-пу-пу.

наконец, наступает принятие.

джуён очень громко вздыхает и накрывает лицо руками, издавая рычащий отчаянный звук. он не дёргается и не пытается убежать, лежит на спине прямо, накрывшись одеялом до шеи, как будто бы чонсу там чего-то ещё не видел. на полуторке тесно, его бедро касается бедра чонсу и это – очень горячее, почти обжигающее прикосновение, но джуён не может отодвинуться, если не хочет свалиться с кровати на пол.

а он не хочет. хватит с него на сегодня позора.

- скажешь что-нибудь, может?

а чё не я? ой, в пизду.

- это, конечно, ошибка. давай сделаем вид, что ничего между нами не было, я уйду к себе в комнату, а ты продолжишь зубрить свою математику, или, не знаю, чё ты там делаешь по выходным. да господи, как это вообще произошло? – джуён отворачивается от чонсу на бок и сгибается в клубок, зажимая одеяло в руках и оставляя чонсу почти без него. на худой согнутой спине отчётливо видны все позвонки и украшающие их нежные розовые укусы.